Чудовище влюбилось в музыканта.

Его лицо в лунном свете отдает чем-то голубым. Я чувствую, что ему жарко под одеялом, но боюсь даже перелезть через окно, боюсь издать хоть малейший шорох, чтобы не разбудить его. Я знаю, что он спит чутко. А еще он скрипит зубами во сне. Я знаю, что он идет спать в одиннадцать, к двенадцати его дыхание выравнивается, в час он видит свой последний сон перед пробуждением, а в два открывает глаза, сонно потирает веки и буквально на цыпочках идет в угол комнаты, где стоит старое потрепанное временем черное пианино. Некоторые клавиши уже расстроены, поэтому звук получается не очень чистым, режет слух, заставляет вздрогнуть при первом появлении диссонанса... Я знаю, что он любит играть. Для каждой ночи – своя мелодия. Переложения сюит Гершвина - в звездные ночи, сложнейшие и бравурные прелюдии Баха – в дождливые ночи, пьесы Грига, когда чувствуется гроза... Но больше всего он любил сонату для фортепиано №14 Бетховена, именуемую «Лунной сонатой». Тяжелую, задумчивую, грустную, тревожащую сонату. В полные луны – это единственная мелодия, звучавшая из-под его пальцев. Молоточки внутри старого пианино, казалось, уже выучили наизусть каждую часть сонаты и сами отбивали нужные звуки, но нет... Это он... Это он играл. В три он начинал беспокоиться, почему не появляется его постоянный слушатель, а в три пятнадцать я решался перелезть к нему в комнату через окно...