И ни единой

Аляска фыркает задумчиво и скептично, а потом салютует Майлзу откупореной бутылкой. Майлз нервозно дергается – после ее смерти у него триггер на алкоголь, а на алкоголь в руках Аляски он реагирует особенно остро и болезненно. Хотя ему почти ничего не мешает надираться с Полковником, когда вина немного откатывает. - Отличное винишко,- комментирует Аляска, а Майлз молчит и сверлит ее взглядом недоверчивым и недоброжелательным. Сны с Аляской ничем хорошим не заканчиваются, взять хоть бы и самый первый сон с ней, когда она разодрала ему грудную клетку голыми руками. Такие сны Майлзу крайне не нравятся, честно сказать, и он предпочел бы обходиться без них. Тоска отходила крайне медленно и тягуче, и выть, лезть на стенку и кричать, как в первые недели больше не хотелось. Полковник говорит – Аляска та еще сука, если кинула их с неподъемным грузом вины. Такуми грустно соглашается. - Сучка,- почти выплевывает Майлз. Это тяжело, действительно. Он думает о том, что Аляска не заслуживает оскорблений даже во сне. Любить Аляску тяжеловато, если быть откровенным, но Майлз любит, как-то нездорово и болезненно, все еще мечтая сжать ее в руках и поцеловать. Хотя он ее и при жизни поцеловал – пусть и за пару часов до ее смерти. - Да ладно тебе, Толстячок,- хмыкает Аляска,- это все и так знают. У меня ведь есть право выбора – моя жизнь. Мое самоубийство. Знаешь, что я думаю?- пьяно интересуется она, взбалтывая бутылку. - Да?- сдается Майлз, отнимая вино и делая несколько больших глотков. Мальборо в кармане джинсов почти обжигает бедро – Майлз послушно кидает их Аляске. - Что если бы я была мужиком, вы бы говорили, что у меня есть причины,- цедит Аляска,- не так ли? О чем, если бы я была мужиком, ты бы, наверное, даже дружбой со мной не слишком заинтересовался. - Эй, хватит,- почти оскорбленно посмеивается Майлз – шутки Аляски, они на грани оскорблений. Хотя эту грань они частенько переходят. Аляска забирает у него пустую бутылку и флегматично разбивает ее о край подоконника, на котором она сидит. Майлз нервозно выдыхает – сон обещает быть крайне отвратительным. - Быстро и по прямой,- запаленно произносит Аляска, а ее удивительные глаза светятся нездоровым возбуждением,- перерезать глотку можно быстро и по прямой,- она наклоняется близко-близко, она холодная до обжигающего и холодное дыхание Майлз чувствует в районе своих ключиц, а края бутылки скользят по шее. Майлз смиренно улыбается и подтаскивает ей лист бумаги. - Лабиринт. Быстро и по прямой из него сложно выйти,- поясняет он, чиркая на листе. Он откровенно херово рисует, но накарябать лабиринт он способен,- а если лабиринт будет круглым? Ни одной прямой линии? Майлз не задает вопросы, начинающиеся на «Как», «Почему», «Когда», «Куда» и «Что». Хотя задает их все равно чертовски много. «А если» «Зачем» «Ты никогда» «Нахрена» «Какого вообще хера». Формулировать вопросы, ненавистные Аляске можно несколько иначе. Аляска почесывает желтеющий засос на шее, почти зло отнимает карандаш и ставит жирную точку в центре лабиринта, а потом аккуратно разрывает бумагу в этом месте. - Если разбить голову о стену, то, технически, тебя в лабиринте не будет. - Будет твой труп,- поправляет Майлз,- так что ты тоже будешь. - Я не чувствую, не ощущаю. И больше никогда не буду. Меня нет в лабиринте,- упрямо поджимает губы Аляска,- и тебя нет, в принципе. Аляска весело фыркает и проводит острым краем бутылки по его шее – быстро и по прямой. Майлзу тридцать шесть, и Полковник говорит, что сны, пусть и редкие, о давно умершей подружке это несколько ненормально, а Такуми почти тактично рекомендует посетить отличного психотерапевта.