Меняя Бога

Они столпились у деревянного причала, поднимая шум. Корабль, что ушёл в открытое море на Запад, возвратился. Стоявший на причале народ был рад. Их сыновья, мужья и отцы вернулись живыми, целыми и невредимыми. Люди ликовали. Их мужи, отважные воины, вернулись не с пустыми руками. Добычей викингов, что впервые добрались до западных берегов Англии, были заполнены сундуки. Их добычей стали кресты и кубки, утварь и подсвечники из святого монастыря Линдисфарн. Мужи сошли на берег под шумные возгласы и смех народа. Но шум ликования и радостный смех постепенно сменялись на смех презрения и освистывания. Связанные крепкими веревками за воинами плелись монахи. Здесь их по незнанию тут же прозвали жрецами. Для здешних мест они выглядели необычно и смешно. Выбритые макушки, одежда, напоминающая мешки, вызывала лишь насмешливые улыбки у народа. Монахи шагали, опустив голову, лишь шепча безмолвно молитвы, а их продолжали провожать недобрыми взглядами. Все хотели прикоснуться к чужеземцам, все хотели потрогать их макушки, словно такие же люди, как и они, были неведомыми существами, посетившими их Земли. Жрецов бросили перед Бражным залом, не развязывая рук. Привязав, словно псов к столбу, монахов оставили без права на побег. Шумевшие викинги столпились в огромном доме, но лишь один среди всех пленников удостоился чести войти вместе с теми, кто забрал его с родной Земли. Лишь он один знал чужой язык. И лишь один был им полезен. В зале, где уже собрался народ, у одной из стен стояла молодая светловолосая девушка. Она ничем не выделялась среди других. Сложив руки на груди, она смотрела на странного и необычного монаха, не спуская своего пристального взгляда. Она не смеялась над ним, не чувствовала отвращения. Не жалела его, ведь в этих краях людям была несвойственна жалость к чужакам. Хильда только наблюдала. Видя то, как молодой мужчина в странном балахоне что-то тихо нашёптывал себе под нос, сжимая в руке необычную для нее вещь, она не смогла сдержать усмешки. Мужчина был напуган, и впервые видя, как трясутся руки, ей захотелось прыснуть от смеха. Ведь мужчины, что всю жизнь окружали её, не знали страха. Чья-то грубая и сильная ладонь накрыло её плечо. Хильда слабо повернула голову набок и, заметив краем глаза своего старшего брата, отвернулась, кинув короткий взгляд на монаха, прежде чем посмотреть на Ярла. Добыча была забрана вождем, и лишь малая часть была дозволена тем, кто пересек море. Но тот, кто решил доплыть до Англии, отказался от сокровищ и взял с собой монаха в дом. В качестве раба. Того мужчину, что спас никчемного для народа жреца, звали Рагнар. Снова шум и смех. Вместо всех сокровищ Рагнар выбрал жалкое существо. Никто не понимал его выбора, и только девушка слабо улыбнулась. И пусть теперь, этот странный человек окажется в рабстве, но он будет жить. День подошёл к концу, и все возвратились в свои дома. Дом Хильды и её брата находился рядом с домом Рагнара и его семьи. Девушка уже и забыла о странном человеке, когда над землями раскинулось звездное небо; она вышла из дома. В маленьком сарае при домике Ргнара горел тусклый свет. Любопытство взяло вверх над светловолосой Хильдой. Тихо, незаметно, словно маленькая мышь, она пробралась к сараю и осторожно приоткрыла старую деревянную дверцу. Стоя на коленях, странный человек снова безмолвно шептал что-то своими пересохшими губами. Его одежда была испачкана, в густых кудрявых волосах застряло сено. Он выглядел еще более жалко, чем тогда, у Ярла. Жрец продолжал шептать на неведомом для девушке языке слова, пока старая дверь сарая не скрипнула, предательски выдав присутствие девушки. Медленно монах повернул голову в сторону двери, и при свете свечи она смогла увидеть его испуганные карие глаза. Поднявшись с колен, жрец поднял с собой ветхую книгу, но, когда вновь посмотрел в сторону двери, девушки там не оказалось. Хильда вернулась в маленький сарай так же тихо, как и пробралась сюда. В её руках был маленький кувшин с водой. Взяв из рук незнакомки кувшин, монах жадно прильнул губами к напитку и блаженно закрыл глаза. Жрец тихим, слабым голосом поблагодарил Хильду за воду и снова сжал в руках книгу. Девушка обратила на это внимание и, кивнув на сокровище в его руках, слабо усмехнулась. — Что у тебя в руке? — тихо спросила она. — Слово Божье, — в тон ответил монах. Хильда, прищурив глаза, резким движением выхватила книгу у мужчины, не ставшего сопротивляться; он лишь испугано взглянул, на первый взгляд, хрупкую девушку. Она с интересом распахнула книгу и, пролистав пару страниц ничего не понимая, подняла взгляд на монаха. Снова вернувшись к разглядыванию рисунков в книге, Хильда, словно дикарь, потрясла книгу за корешок, надеясь найти сокровища. Но из книги выпал только желтый старый лист. Тогда, кинув книгу в руки монаху, которая более не представляла для неё никакого интереса и ценности, она усмехнулась, и в её взгляде появилась насмешка. — Среди всего сокровища ты спас это? Почему? — Потому что без слова Божьего останется лишь тьма, — тихо ответил Жрец так, словно произносил это не впервые. Хильда снова усмехнулась. Она, пальцем указав на крест в руке мужчины, снова заговорила чуть громче, чем он: — Это твой Бог, приколоченный к кресту? Жрец лишь безмолвно кивнул, убирая подальше святыню. Снова усмехнувшись, девушка поднялась и, выпрямившись в полный рост, качнула головой серьезно и уверено сказала: — Он тебе не поможет. Монах ничего не спросил и лишь терпеливо ожидал от девушки объяснений, смотря на неё своими большими глазами. Она дошла до двери и, медленно приоткрыв её, собиралась уходить. Лишь закрывая дверь за собой, Хильда снова взглянула на странного человека, добавив на прощание: — Твой Бог мертв, жрец. А мертвый Бог ничем не сможет помочь тем, кто ещё в этом мире. Тихо закрыв за собой дверь, Хильда так и не услышала, как монах тихо произнес, не убирая взгляда от двери: — Этельстан, меня зовут Этельстан. Новый день. С первым пением птиц поселение постепенно отходило ото сна. Проснувшись раньше своего брата, Хильда вышла к берегу холодной горной реки и, набрав в ладони воды, умыла лицо. Чистая вода стекала с подбородка в ложбинку грудей и переливалась в свете утреннего солнца. Девушка умывала лицо, смотря в водную гладь, пока не услышала кудахтанье кур из сарая своих соседей. Она медленно поднялась с места и, вытерев рот рукой, прищурила глаза. Из старенького ветхого сарая сонно, оглядываясь по сторонам, вышел молодой жрец. Он крепко сжимал в руках чашу с водой и шел до пня, что стоял в огромной куче пален. Хильда вновь принялась наблюдать за чужеземцем, подходя все ближе к кольям, что служили забором у дома викинга. Она молча стояла и наблюдала, как, не замечая её, Этельстан взял в руки лезвие и, наклонившись над чашей, смочил свою голову. Он уже собирался вновь себя обрить, как Хильда неожиданно не сдержала смеха. Холодное лезвие скользнуло по голове мужчины, оставляя кровавый след за собой. Первая капля крови упала в чашу, растворяясь в воде. Монах встрепенулся от неожиданного смеха и, повернувшись лицом к девушке, на секунду опустил глаза, рассматривая землю под ногами. Хильда наклонилась, просовывая голову между двумя кольями и обхватив рукой один из них, улыбнулась. — Ты странный, — произнесла она, и в её голосе Этельстан смог едва ли уловить насмешку. Она потешалась над его образом жизни, а сам же он вызывал у девушки только смех. И хотя было еще утро, монах тяжело и устало вздохнул. Он исподлобья взглянул на девушку, что продолжала смотреть на его лицо, к которому поступали ручейки крови. Усмехнувшись монаху, девушка лишь снова рассмеялась в тишине утреней природы. Она оставила Этельстана одного так же, как и застала этим утром. Словно ветер, бесшумно и внезапно. Шли дни. Всех монахов, что взяли в плен, казнили, после подвешивая за конечности на главной площади перед Бражным залом. Хильда, видя, как день за днем всё новые и новые тела оказывались подвешенными и истекающими кровью, каждый раз внимательно вглядывалась в их изуродованные лица. В них она не узнавала чудного монаха, имя которого девушка так и не узнала. Проходили дни, и викинги отправлялись в новый набег на земли Англии. Хильда вернулась домой с корзиной овощей, когда застала Рагнара и брата за разговором о набеге. — Хильда! — окликнул её Раргнар, хитро прищуривая глаза. Девушка повернулась к мужчине, серьезно уставившись на него. От такого взгляда он только улыбнулся. В его голубых глазах сверкнул огонь перед предстоящим путешествием. — Посидишь с моими детьми, пока мы с женой отправимся в набег? Двое пар глаз уставились на девушку. Она лишь усмехнулась и, переминаясь с ноги на ногу, осторожно спросила: — А разве ваш раб не может последить за ними? Громкий смех Рагнара разнеся по хижине и, словно новый раскат грома, заглушил смех её брата. Мужчины в раз осушили свои стаканы и вновь посмотрели на Хильду, что сжимала в руках плетеную корзину. — Я сказал так же, но Лагерта, ты ведь её знаешь. Хильде ничего не оставалось делать, как согласиться. Она переехала в дом Рагнара и Лагерты следующим утром, пока все спали. Тихо, почти не шумя, девушка разложила свои вещи и принялась разводить огонь в костре. Близилась зима. Спустя некоторое время пробудившиеся ото сна дети настигли Хильду со спины. Они обняли её так тепло, словно это была их мать. При виде детей лицо Хильды всегда озарялось светом. Ведь совсем скоро она, как и все девушки её возраста, будет отдана замуж и вскоре сможет стать матерью. Погладив по голове Бьёрна и поцеловав в макушку его сестру, Гиду, Хильда повернула голову в сторону вошедшего в дом жреца. Монах лукаво улыбнулся одними уголками губ и поспешил найти себе укромное место, чтобы не попадаться на глаза викингам. Он больше не нервничал и не метался по сторонам, и только его глаза выдавали обратное. Мужчина рассеяно осматривал помещение до тех пор, пока уверенный голос девушки не остановил его тщетные поиски скрыться от неё подальше. — Сядь. Этельстану ничего не оставалось, как присесть за один стол с Хильдой и детьми Рагнара. Все трое приступили к приему пищи, налетев на неё, словно давно не видели еды. Словно дикари, они принялись жадно поглощать еду, более не обращая друг на друга никакого внимания. Молодой монах, закрыв глаза и сложив руки перед собой, тихо произнес: — Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь. Не понимая язык чужестранца, Хильда лишь усмехнулась, кинув короткий взгляд на мужчину. Он не торопясь приступил к пище, опустив взгляд в еду. Хильда продолжила завтракать в молчании, прокручивая неведомый ей язык в своей голове снова и снова. Ей не терпелось узнать об этом больше. Когда Бьёрн и Гида убежали играть с другими детьми, Этельстан и Хильда остались одни. Получив задания, что перед уходом дала монаху воительница, он неспешно, но тщательно выполнял их один за другим. Старался держать чистоту в доме, поддерживать огонь в очаге и заботиться о детях. Все это время сидевшая на скамье Хильда наблюдала за монахом, перебирая высохшую одежду, что Этельстан снял с веревок во дворе. — Жрец, — неожиданно окликнула его девушка. Мужчина, выпрямившись в полный рост, вздохнул полной грудью и взглянул на Хильду вполоборота. — Что у тебя с волосами? Они отросли? В голосе Хильды вновь прозвучала насмешка, и монах, вновь растерявшись, провел рукой по своим отросшим и непослушным кудрявым волосам. Он гладил свои волосы, и дом наполнился заразительным смехом Хильды. Этельстан не смог не обратить на это внимание. Он вновь повернул голову в её сторону и взглянул в лицо. Хильда лучезарно улыбалась, обнажая ровные зубы. Она смеялась от всего сердца, но этот смех не был злым, как смех тех, кто смеялся на ним в первый его день в плену. Этого смеха монах не боялся никогда. Взглянув на монаха своими голубыми глазами, девушка наклонила голову вбок. — Тебя зовут Этельстан? Верно? Мужчина утвердительно кивнул головой. Получив безмолвный ответ, Хильда продолжила заводить разговор. Она говорила размерено и спокойно, не спуская глаз с лица Этельстана. Она смотрела на него изучающее и лишь изредка, когда лицо мужчины слегла подрагивало от волнения, она позволяла себе улыбнуться уголками губ. — Откуда ты знаешь наш язык, жрец? — Я много странствовал, — ответил жрец, сопроводив ответ кивком. Хильда усмехнулась столь некрасноречивому собеседнику и, поднявшись с места, пересела за стол, возле которого стоял монах. Он слегка отошел назад, но девушка резко схватила его за запястье, с хитрой улыбкой взглянув на него. — Расскажи о своих краях... Они провели за рассказами монаха весь день и вечер. Больше Этельстан не старался говорить мало, он красочно описывал свои родные места, с воодушевлением рассказывая о королях и людях в тех краях. Хильда слушала мужчину внимательно, стараясь не упустить ни единого слова из его уст. Ей нравились рассказы о новых землях, и она верила, что однажды её народ завоюет их во чтобы то ни стало. За разговорами они не заметили, как наступила ночь. Дети давно вернулись домой и легли в кровать, слушая, словно рассказы на ночь, истории монаха. Этой ночью они заменили им привычные истории о Торе и Локи, что рассказывала им мать до отплытия в родные Земли странного жреца. Хильда застала Этельстана за утренней молитвой в сарае. Мужчина по-прежнему веровал в своего Бога, но больше Хильду это не веселило. Девушка, стараясь не мешать монаху, встала у стены, заслоняя свет, что поступал через щели. Монах не прекращал читать молитву. Он молился стоя на коленях и целовал нагрудный крест, крестился до тех пор, пока девушка тихо не присела на колени рядом с ним. Хильда внимательно взглянула на профиль мужчины, и Этельстан, словно почувствовав её теплый и заинтересованный взгляд, повернул голову. На его лице появилась щетина. Он всё меньше был похож на того молодого мальчика, что привезли в эти края много дней назад. Хильда осторожно, будто бы боясь сама, потянула руку к рукам мужчины и коснулась креста. Руки монаха медленно разомкнулись. Святая вещь тут же оказалась в руках язычницы. Хильда медленно приняла в свои руки непривычную для неё вещь, но при этом осторожно крутила в руках, внимательно осматривая крест. — Ты молишься своему Богу, до сих пор веря в него? Но почему? Неужели он бы допустил то, что с тобой случилось? Этельстан опустил глаза и посмотрел на крест. Уголки его губ дрогнули. Хильда не знала, что пару минут назад мужчина, обращаясь к Господу, задавал ему те же вопросы. Но Этельстан не мог признаться в этом девушке. Он лишь слабо поджал губы и поднял взгляд на Хильду. — Господь посылает нам испытания не для того, чтобы мы страдали, а потому, что Он знает, что некоторые уроки мы можем получить только в моменты горя и бед. — Да? И какой же урок вынес ты? — с появившейся усмешкой вновь спросила Хильда. Но Этельстан лишь покачал головой. — Пока не знаю... — Может быть, этот урок заключается в том, что не нужно надеяться на твоего Бога, м? Дни пролетали незаметно. Все домашние хлопоты более были не в тягость. Этельстан рассказывал много интересного сутками напролёт, когда этого просила и хотела Хильда, а в моменты её счастливого смеха монах не мог сдержать улыбки. Он вдруг почувствовал, что здесь ему ничего не угрожает. Однажды вечером, когда монах уже спал, лежа на жесткой скамье и укрывшись шкурой, ему в лицо посветили свечой. Схватив мужчину за бок, кто-то его грубо потряс. Этельстан проснулся не сразу. Лишь с раскатом грома он резко распахнул глаза и увидел перед собой Хильду. Она тут же присела на скамью рядом и слабо улыбнулась. — Тор бьет в наковальню, — хрипло и сонно произнес Этельстан, словно заученным текстом, но на что не получил ответа. Хильда по-прежнему улыбалась. — Хотела пожелать тебе спокойной ночи. Растерявшийся и все ещё не отошедший ото сна Этельстан лишь смог кивнуть в ответ, но Хильда тут же продолжила: — Как будет это на твоем языке, жрец? — Gōde niht*, — хрипло произнес монах, и снова получил улыбку от девушки. Она улыбалась ему каждый раз, когда он говорил что-то в ответ. Ему казалось, что улыбка Хильды никогда не сходила с лица. — Gōde niht, — тихо произнесла она сразу же за мужчиной и пожала плечами. — А меня ты научишь своему языку так же, как обучил Рагнара? Жрец лишь кивнул в ответ, не спуская удивленных глаз с Хильды. Викинги вернулись с набега с новыми сокровищами. Вновь шум и пир в Каттегате. Снова выпивка полилась рекой, а смех разносился во все стороны, заглушая шум прибоя. В этот день все были счастливы. И даже Этельстан. Ему впервые налили выпить и позволили сесть за один стол. Он больше не чувствовал себя рабом. Когда первый снег, покрыл белой тканью землю, когда смех людей застывал на первом морозе, а день всё чаще начинался и заканчивался с кромешной тьмы, тогда наступил внезапный набег на Каттегат. Ни один викинг не ожидал этого. Гнусные враги напали на них тогда, когда все самые сильные мужи ушли на охоту. На них напали внезапно, не дав права на побег и право выжить. Оставалось лишь принять смерть достойно, сражаясь, а если так уготовано свыше, то сегодня же все доблестные воины покинут эти Земли с улыбкой на устах, отправляясь в Вальхалла пировать с Богами. Хильда отчаянно сражалась бок о бок со своим братом, размахивая топором и защищая свой дом. Хильда не знала, как сражаться, и никогда этого не делала, но злость взяла верх над её разумом. Она отчаянно и бесстрашно убивала врагов, закрывая собой брата. Удар топором и хрип со спины. Враг гнусно подошёл сзади к её родному брату, что сам закрывал собой сестру. И получил удар. Убегая к дому Лагерты, как велел ей брат, Хильда больше не оглянулась, зная, что брат отныне с Богами. Раненая, испачканная чужой и своей кровью, что текла из изуродованной щеки, она вбежала в дом, когда женщина закрывала собой своих детей, что, как и она, держали оружие в руках. Рядом с семьей Рагнара она заметила и Этельстана. В его глазах она впервые не заметила страха. Лишь решительность и готовность защитить себя и тех, кто заботился о нем долгое время. Хильда негромко просит их убежать и скрыться в горах, решаясь защищать дом до конца. Только Боги знают, осталась бы она в тот день жива, если бы Лагерта не настояла на её побеге вместе с ними. Разрушенный дом Рагнара и все соседние дома, убитые люди, которые попытались сопротивляться или бежать, кровь, сливающаяся в море и окрашивающая берега в багровый цвет — всё это осталось после набега на остров. Они скрылись у кораблестроителя Флоки высоко в горах. В ожидании, когда всё утрясется, дни тянулись всё медленнее, а с раненным Рагнером время и вовсе остановилось. Хильда, забыв о боли от раны, что портила её лицо, стремилась выжить, ухаживая за ослабевшим викингом, и заботилась о его жене и детях. Все утешали её, но она не нуждалась в словах. Боль, словно камень, тянула её вниз, но она не показывала этого. Лишь по ночам, уходя чуть выше в горы, она молилась своим Богам за свой народ и брата. Она молилась, смотря в темноту, не зная, что в хижине Флоки по ночам за упокоение души её брата молится монах. И пусть их веры были разными — их молитвы несли один и тот же смысл, доносившийся до небес. Прошло еще немного времени, прежде чем Рагнар окреп. Решаясь отомстить, он побеждает в сражении против Харальдсона, становясь новым Ярлом. Народ вновь ликовал. Хильда всё меньше улыбалась, она всё чаще вспоминала о Боге монаха и о его заветах, что всё больше пугало её. И каждый раз Этельстан оказывался рядом. Он всегда был где-то неподалеку, когда это было необходимо. С испугом и отвращением к самой себе Хильда повернулась и взглянула на мужчину, дёрнувшись, словно от удара молнии. Ничего не понимающий монах только поджал губы и с тяжестью на сердце отвел взгляд от прекрасного лица девушки. Посреди обряда щедрых похорон для прежнего Ярла Лагерта объявила, что ждёт ребенка. Радостный Рагнар настаивает, что будущий ребенок — мальчик, так как боги предопределили через предсказания Провидца, что у Рагнара будет много сыновей. За всем этим с пирса наблюдала Хильда. По её щеке, смачивая соленой водой рану, текли слезы. Как бы она хотела оказаться на её месте. Быть любимой. Ведь брат обещал выдать её замуж, но так и не успел. Она осталась одна. Хильда сидела в своём разрушенном доме на единственной сохранившейся скамье, склонив голову над щитом. Она не рыдала и не произносила ни звука, чтобы её не нашли. Слёзы сами катились по щекам, падая на окровавленный щит брата. Хильда оплакивала утрату, оплакивала одиночество, оплакивала саму себя. Ей было стыдно за свои слёзы. Она никогда не сможет стать такой, как Лагерта. Она стремилась быть похожей на неё, но смерть подкосила её. Хильда проливала слёзы, прикрыв рот рукой. Она не хотела, чтобы кто-то нашёл её здесь. — Не стоит скрываться от всех, чтобы твоя боль усиливалась, Хильда, — войдя в дом, сказал монах. Она не подняла на него взгляд, не видя, что мужчина снял свой балахон и оделся как настоящий викинг. Он пристально, без страха и стеснения смотрел на неё. В этом набеге всё поменялось местами. Некогда сильная Хильда утратила силу, а Этельстан словно приобрел её от своего Бога, вновь нашёл себя. — Уходи, — сдавлено произнесла Хильда, и с её губ сорвался всхлип, что словно осколки отпрыгнул от стен разрушенного дома. — В наших краях оставлять людей в горе не заведено. Ты можешь быть сильной перед своим народом, но не передо мной. Этельстан медленно прошёл к девушке и, встав напротив неё, терпеливо выжидал. Он ждал, когда плач девушки прекратится. Наконец она подняла на него свои заплаканные глаза. Хильда смотрела на мужчину, ожидая его вопросов, но монах, будто чувствуя боль, присел на корточки рядом, продолжая смотреть ей прямо в глаза. Он будто читал её мысли и знал все вопросы. Её сердце бешено заколотилось, когда Этельстан безмолвно положил свои руки к ней на колени. — Печалиться о смерти брата так долго не стоит. Да упокой Господь его душу. Он был храбрым воином, но Боги забрали его. Теперь он пирует с ними. Девушка слабо улыбнулась тому, как искренне отзывался о богах этот христианин, и снова посмотрела на свои руки, что незаметно переместились на руки монаха. На одежду вновь упала слеза и больше Хильда не скрывала их. Она не стеснялась их. Слеза за слезой, словно град, покатились их её глаз, а она чувствовала лишь тёплые руки мужчины, что нежно сжимали ладони. — Посмотри на меня, посмотри на моё лицо. Разве такая женщина, как я, будет кому-то нужна? Прежде чем заговорить, Этельстан, поджав губы, взглянул на обезображенное лицо девушки. И ему это казалось неважным. Ведь она защищала народ, и этот шрам напоминал лишь о её отваге. — Живут на земле мужчины и женщины. И, как только приходит их срок, ищут они усердно вторую свою половину, мечутся по земле в неприкаянной маете. И мед не сладок, и соль не солона, и свет не мил, пока остается человек один даже среди множества других людей. Но если по милости Господней улыбнется ему счастье, то встретит он неожиданно в толпе родное лицо, на котором с удивлением и восторгом остановится взгляд; пускай оно неброское, пускай некрасивое, но такое дорогое и близкое. И сразу – как молнией яркой озарится жизнь, приобретет она смысл, значение и цену. Радостью засияет Лице Господа, и благословит Он сей союз, “и будут два одна плоть”. Этельстан сильнее сжал ладони девушки и почувствовал ответ. Она погладила его ладони и, улыбнувшись, произнесла, глядя ему в глаза: — Твой Бог хоть и мертв, и я не верю в него, но я верю тебе. Они взглянули друг другу в глаза, и два сердца заколотились чаще, чем обычно, отдаваясь звоном в ушах их. Хильда наклонилась к лицу уверенно на нее смотрящего монаха и, обхватив горячими ладонями его лицо, слабо улыбнулась в открытые губы мужчины. — Как-то ты сказал, что жрецам, подобным тебе, с женщинами быть нельзя. Скажи, имеет ли это здесь значение, если я хочу отдаться тебе прямо сейчас? И хочешь ли ты быть со мной? Хильде показалось, что Этельстан замешкался, но лишь на миг. Приблизившись к девушке ближе, мужчина навис над ней сверху и уверенно качнул головой. — Да простит меня Господь, — сказал мужчина, прежде чем прикоснуться к губам Хильды. Любовь оживотворяет всё вокруг. Благодаря ей несчетное число раз воссоздаются на земле всё новые и новые жизни, новые души входят в мир, исполняя завет Господа: “плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею”. Плоть вожделенно соединяется с плотью, душа восторженно сливается с душой, а дух торжественно, благодарно и благоговейно воссоединяется с духом. И эта беспредельная, дарованная Самим Богом гармония тела, души и духа – величайшая милость, бесценный бриллиант среди всех Его даров. Кто способен этот дар в сердце своем вместить – тот счастлив будет вовеки. И теперь всё было иначе. И если мир и не изменился, то внутри двух таких непохожих друга на друга людей всё поменялось в одночасье. Теперь их взгляды встречались чаще, а улыбки были лишь наполнены нежностью к друг другу. Это было бы заметно всем, если бы Хильда тщательно не скрывала от всех свое лицо, пряча улыбку и снова становясь холодной. Она отрицала любые проявления нежности, потому что женщина, связавшаяся с рабом, станет несвободной. Но с заходом солнца они всегда оставались наедине, где больше не скрывались. Холодная зима окончательно пришла в земли викингов. Ледяной ветер, что доносился с моря, обжигал кожу и застревал комом в горлах людей. Эта зима была особенно тяжела. И в эту зиму, когда дети рождались и умирали, не издав первого вздоха, на Каттегард напала кара Богов. Она настигла всех внезапно, словно снежные бури, что поднимались с гор в ту страшную ночь. Люди постепенно начали чувствовать озноб и, лежа в постели, истекали потом, заболевая целыми семьями. Тьма накрыла земли викингов. Народ лихорадочно пытался справиться с болезнью, но чума лишь наступала, словно каждый день набирая новые силы от самых гнусных Богов, что наслали эпидемию на остров. Единственная дочь Рагнера и Лагерты заболела одной из первых. Ранним морозным утром, когда снег впервые прекратился за долгие дни, когда солнце впервые за зиму вышло из-за гор, даря людям надежду на свет в этом непобедимой тьме. Она заболела внезапно, не пролив ни одной слезы, когда ей было плохо. Она дождалась утра, лишь пересохшими губами тихо прося Богов, чтобы её семья осталась здорова. Лагерта и Хильда лечили её как могли. Поили травами, что росли в окрестностях, смачивали водой и давали пить. Это было единственным, чем могли помочь женщины всем нуждающимся. Стойко перенося все невзгоды и болезнь дочери, воительница не пролила ни одной слезы. Хильде ничего не оставалось делать, как просто быть сильной, глядя на неё. Вот уже два дня Этельстан чувствовал озноб, как и Гида. Монах мужественно переносил болезнь и крепился, стараясь помогать нуждающимся всем, чем мог: носил воду, омывал их, молился тихо за дверями дома, молился о выздоровлении своему Богу. Болезнь постепенно скашивала целые дома, семьи, поколения. Горы трупов свозили к реке и сжигали их в ночи, чтобы не видеть горьких слез матерей, отцов, детей, оставшихся без родителей. Вновь снежное утро. Хильда открыла глаза, проснувшись от стука в дверь, что оповещала о сальном порыве ветра. Она встала, скинув с себя тяжелую шкуру, гревшую всю ночь. Опустив ногу на ледяной пол, Хильда неожиданно упала, видя только, как весь дом поплыл перед её глазами, оставляя лишь темноту. Она вновь открыла глаза, когда оказалась среди всех заболевших, лежа на холодном полу в огромном доме. Её тело изнывало от боли, словно после побоев. К липкому и потному телу прилипла одежда. Хильда тяжело дышала. Она хотела было снова провалиться в глубокий сон, но нависшая над ней Лагерта не дала ей отойти в царство морфея. Женщина с опухшими от слёз глазами медленно приложила ко лбу Хильды холодную тряпку, и по взгляну всегда сильной воительницы всё стало ясно. В её дом ворвалась беда. Гиды больше нет. Собрав всю силу в кулак, Хильда накрыла ладонь Лагерты и, заглянув ей в глаза, прошептала лишь одними губами, что ей очень жаль. Но на это Лагерта, безмолвно встав с колен, удалилась к другим больным, и теперь, повернув голову вбок, Хильда смогла увидеть спящего Этельстана на полу. Его кожа была бледной, словно у мертвеца, а по лицу стекали капли пота. Хильда затаила дыхание; она, превозмогая боль, смогла доползти до мужчины и, накрыв его грудь руками, услышала слабые стуки его сердца. Он медленно раскрыл глаза и слабо улыбнулся девушке. Накрыв её руку своей, продолжал смотреть на Хильду, которая сильнее сжимала его руки. Её губы тряслись не то от холода, не то от подступавших к горлу слёз. — Я буду просить твоего Бога, слышишь, ты не умрешь. Он спасет тебя, ты не должен оставлять меня, слышишь? Я буду просить всех Богов. Они спасут тебя. Уголки губ мужчины лишь слегла приподнялись. Не желая слышать скорбных речей, он старался крепиться, чтобы не показывать, насколько ему было больно. Хильда слабо покачнулась и закашляла. Болезнь не отпускала. — Ибо Господь, кого любит, того наказывает, бьет же всякого сына, которого принимает. Всякое наказание в настоящее время кажется не радостью, а печалью; но после наученным чрез Него доставляет мирный плод праведности, — прошептал Этельстан, и улыбка появилась на его бледном лице. Тучи развеялись, и в темноту, что сгустилась над островом, снова пришло солнце. Оно освещало заснеженные земли, что простирались на долгие мили вперед. Могильную тишину развеяло пение птиц. Болезнь отступала. С первыми теплыми днями зимы она уходила, оставляя за собой мертвые тела, словно оставляя след после себя, дабы народ запомнил о её деяниях. Этим светлым утром Этельстан молился на улице за домом, крепко сжимая в руке свой деревянный крест. Он молился вполголоса, но его по-прежнему никто не слышал. Он молился за свое выздоровление, молился о выздоровлении Хильды и всех людей на этом острове. Он молился всем богам. Всем, кто мог его услышать. Он обращался к Господу, обращался к Одину, обращался ко всем, кто мог ему помочь. После молитвы мужчина вошёл, все еще покачиваясь из стороны в сторону от недомогания, и взглянул на больных. Стоны боли и отчаяния слышались отовсюду. Тихий плач сильных матерей и грозных отцов. Тихий плач детей. Он шел между телами тех, кого уже не стало, с камнем на сердце. Монах взглядом искал Хильду. Он нашёл её в самом конце дома у холодной мёрзлой стены. Она больше не была бледна. Её синее лицо больше не проливало слёз. Лишь только тяжелое и хриплое дыхание среди плача людей было слышно, как только монах сел перед девушкой на колени. Узнав его, Хильда слабо улыбнулась и снова издала хрип. С лица стекал пот, вся постель и одежда давно промокли и были ледяными. Этельстан лишь поспешно снял с себя накидку, укрыв ею девушку. Она накрыл её, заглядывая в голубые глаза. — Я не умру, — уверено сказала она и тут же добавила: — Я — это голос ветра в небе, что шепчет; ты услышишь, как он звучит сквозь облака. Твой Бог спас тебя, а вот мои спасти меня не сумели... Этельстан замер, словно статуя. Лишь когда пришло осознание в его помутнённый рассудок, он собрался наклониться, чтобы поцеловать Хильду. Их губы встретились в холодном, влажном поцелуе, но этот поцелуй остался без ответа: Хильда, издав последней вздох, закрыла глаза навеки. Этельстан, видя, как испустила дух та, что спасла его от смерти, больше не смог сдерживать слёз. Живые знают, что умрут, а мёртвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению; и любовь их, и ненависть их, и ревность их уже исчезли, и нет им более части вовеки ни в чём, что делается под солнцем.