Разомкнуть б эти веки...

Разомкнуть б эти веки, что век наливались свинцом, Разжечь б снова пламя, чтоб не дало примириться с концом. Тело бы это сейчас отогреть огненным, пьяным глотком, Чтоб протолкнуть эту боль, что в горле уж встала комком. Чёртова память опять отказалась от чисел и точных дат, Не признаваясь, когда же уснул, сколько же лет назад. Годы прошли, оно и понятно – взрослое тело, взгляд, Только мальчишеские гнев и гордость где-то внутри саднят. Трудно поверить, пожалуй, в собственный долгий сон, Но и не верится, что наконец-то внезапно закончился он; Больше не сковывает это тело нерастопляемый лёд, Но всё, что теперь остаётся, – презренье, позор и гнёт. То, что всю жизнь спасало, кануло в небытье, Придётся, сцепляя зубы, вновь покориться судьбе – Сейчас у неё есть имя и облик реальный, земной, Будто бы тут, во плоти, разом предстала боль. Серая сталь агрессивных глаз резала, словно клинок; Ведь ясно, что не виноват, но его простить ты не смог. Слишком уж много он знает, в душе твоей корни пустил, За это его ненавидишь, пока лишь хватает сил. Ему ведь досталось прожить эту жизнь – треклятые восемь лет! – И всё это время, словно в насмешку, берёг он свой глупый обет – Чёртовы волосы, шёлк серебристый, три раза обвивший кулак. Ждал он и верил в твоё возвращенье... Какой же, взаправду, дурак! И не потому лишь, что шанс уйти выпал, а он не заметил, – нет, А потому, что он преданно верил в самим им придуманный бред, Что теперь остаётся рядом, служа жгучей солью для ран, Что заставляет тебя снова жить, впуская в дом свет по утрам. А хочется, чтобы он сгинул и дал побыть одному, Кому заикаться о боли? Ну, явно уж не ему! Ему даровали время, бесценные годы и жизнь, А он всё носился с клятвой... Не преданность – фетишизм! И это всё больше злило; в груди заворочался гнев, Спирая дыханье, опять раскрывая свой ненасытный зев. Он требует крови и отмщенья; но мстить пустоте – зазря, А ненависть уж спустила в глубины души якоря. И это она рассекла навсегда сетью шрамов смурное лицо, Из-за неё жжёт огнём, отвергая, желанное вечность кольцо. А он это знал, но зачем-то боролся, преграды сметая в пыль, Те долгие годы, на которые лёд с твоим телом однажды застыл. Знал бы, как тяжко все эти минуты, в года превращаясь, прошли, Как боль и насмешки столь гордую душу чуть было дотла не сожгли. Не ради себя – ради твоих амбиций он принял жестокий удар, А ты посмотри на него – в двадцать три душой он чудовищно стар. Вот он и смиренен, пускай буйный нрав вырывается из глубины, Просто он понял, что в этом и нет толком ничьей уж вины; Считаешь, не злился столь гордый мальчишка и лёд не царапал? Отнюдь. Вот он как раз шёл, чрез лишенья и боль, с тобою начав этот путь. Он поднимал из руин и из грязи тех, кого ты презирал, Он тебя верно ждал, всё на что-то надеясь, себя по кускам собирал, Глушил свою боль постоянным движеньем куда-то совсем в никуда... Теперь, погляди, он всё так же упёрт – лишь что-то совсем исхудал. Туши же свой гнев поскорее этим прохладным дождём, Не раззадорь его новой битвой – не то душу выжжет огнём; Сопротивление бесполезно – сдайся родным рукам, Не бей же по ним, когда они тушат ливнем твой жгучий вулкан. Пусти его дальше, дай прикоснуться, боль подели на двоих; Близость – это, конечно, трудно: сперва как удар под дых, Потом привыкаешь, и ненависть больше не отравляет кровь, И ты понимаешь, что нет вокруг тела тех ледяных оков. Тот, кого ты отвергал, на себя возьмёт твой кошмар, Он, как давно ещё в детстве, приручит безудержный жар... Чёрт подери, как же он нужен! Нужен сейчас, твою мать! – Тот, кто научит снова тебя полной грудью дышать.