Цепи

      Как тяжело очнуться от кошмара, если его объятья чудовищно притягательны. Который раз Куроро оказывался сверху, и который раз Курапика врезался лбом в спинку кровати — гладкую, отполированную и очень прочную, последнее особо радовало. Пару раз она вполне могла треснуть, как треснул Курапика, с ней не особо церемонились, но все же она устояла, не то что воля Курута. Отрезав Куроро от Пауков, Курапика будто оставил его только себе. Во всем мире для Куроро остался только он, только один человек, который был интересен и одновременно доступен.       Люциферу было скучно, и поначалу он изводил мальчишку долгими разговорами, то неотступно следуя по улице, то спустя время пробираясь по-паучьи в его жилье. И как-то вид восседающего в кресле с книжкой Люцифера стал постепенно привычным. По дороге домой Курапика вовсе не мечтал увидеть Куроро, он просто знал, что так и будет. Однажды он заметил, что тот читает Библию, и надежда на исправление маленькой искрой зажглась в сердце, но так же быстро и потухла, когда Куроро толкнул его на кровать, нависая сверху. И ведь он мог бы отбиться, но лишь стыдливо отвел взгляд, стыдливо комкал простыни. Глаза его покраснели от боли в тот самый первый раз, но он ничего не сделал, не издал и звука, будто искуплял таким образом свои грехи и бывшую одержимость.       Почти все прежние разговоры с Куроро были такими же, как в тот раз на дирижабле. Тогда, оставшись на пару минут наедине, они молчали. Курапика нервно сопел, волнуясь за друзей, и хмурился от непонятных чувств, одолевавших его в обществе главы Пауков. Тяжело распутать противоречивый клубок желаний и сомнений. Куроро отстранено смотрел в окно, цепи больше не закрывали его рот, и он наконец заговорил.       — Есть то, о чем я хочу спросить, и есть то, о чем ты будешь молчать. Каково вонзать в чужое сердце квинтэссенцию своей ненависти? Ведь твои цепи и есть твоя ненависть, постоянно позвякивающая на фоне.       — Заткнись! — Курапика дернулся как от пощечины. Но что поделать, глава Рёдана всегда бил точно в цель.       — Месть. Она всегда с тобой, неотъемно опутывает пальцы, дает почувствовать твердость, ведь без неё ты не можешь сосредоточиться. Ты падаешь в пустоту, и всё, за что можешь зацепиться, как бы это странно ни звучало, это твои цепи мести. Только есть одна загвоздка. Они могут причинить тебе гораздо больше боли, чем кому-либо.       — Сейчас только ты чувствуешь боль, — Курапика заставил Нэн сжать цепи сильнее. Кажется, что-то хрустнуло, но Куроро лишь еле заметно улыбнулся, никак не возразив. Всё, что ему требовалось, — подкинуть пищу для размышлений Курапике.       Курапика понял разрушительность своих действий немного раньше, но этот разговор окончательно подтвердил опасения. Даже далеко не близкий человек — можно сказать, враг — отчетливо видел влияние мести. Это задевало. Какого черта этот беспринципный убийца его понимает, какого черта видит насквозь?! Читает как открытую книгу. Как свою книгу!       А теперь он так по-свойски снимал с него одежду, привычно навещая вечерами. Привычно проводил по светлым волосам рукой, подталкивая к кровати. А для Курапики было так пошло откидываться на подушки по первому мановению, но маниакально-мазохистское наслаждение граничило с болью, когда Куроро сжимал его ладонь, заставляя кольца на пальцах и тонкие цепи вжиматься в еще не загрубевшую кожу. Те самые цепи причиняли боль только ему, но эта боль освобождала. Хотя он никогда и не говорил об этом. Они вообще не обсуждали, что происходит за закрытой дверью. Всегда молча, всегда в тишине. Очень редко у Курапики вырывался стон, больше похожий на хрип, а Куроро и вовсе был тише мыши, будто и не потел совсем от резких движений, будто и не получал никакого наслаждения. Хотя, судя по всему, наслаждение-то было. В конце он на секунду замирал, и Курапика всю эту долгую секунду смотрел на изображение креста на его лбу. Он не молил всевышнего о прощении, просто разглядывал метку, сам не зная зачем. Просто вошло в привычку, как и всё, связанное с Куроро.