Весёлая жизнь в департаменте смерти

      После Нового года прошло два месяца. Хоть на земле ещё лежал снег, но в воздухе, как банально бы это не звучало, пахло весной.       Грелль... Я думала, он изменится, но ошибалась. Зря я ему тогда сказала: "Я люблю твоё безумие". Ну, а этот жнец воспринял её по-своему. То есть, как мой парень, он вёл себя только наедине со мной и это бесило, ведь в остальное время он всё ещё донимал Уилла и бегал в поместье Фантомхайв к Себастьянчику.       Я шла домой к Греллю. "Я покажу тебе кое-что интересное". Когда я вспоминала эти слова, сказанные им утром, мне становилось не по себе. У Сатклиффа это могло обозначать что угодно, кроме чего-то нормального. Мне временами становилось страшно, но любопытство брало верх.       Жнецы не любили человеческий мир, поэтому жили в чём-то на подобие своего. Нет. Конечно, это был не отдельный новый мир, но смертные не могли попасть сюда. Они даже не догадывались о существовании этого места, что, естественно, успокаивало жнецов.       Подойдя ближе к дому, где жил Грелль, я заметила, что окно его квартиры открыто. Что это могло значить? Конечно, температура уже была плюсовая, но не до такой же степени, чтобы проветривать помещение.       Любопытство не давало мне покоя, и я решила зайти к Греллю кротчайшим способом, то есть через окно. Хорошо в такие моменты быть жнецом. Я подпрыгнула, и уже через секунду сидела на подоконнике в квартире Грелля.       - Ну, я так и думал. Любопытство не дало тебе покоя, и ты зашла ко мне через окно, - хихикнул Сатклифф, увидев меня.       Он стоял за мольбертам и что-то там "творил".       - Так ты только за этим окно открыл? - недовольно спросила я, всё ещё сидя на подоконнике.       - Ага, - мурлыкнул Грелль, продемонстрировав свою фирменную акулью улыбочку.       - Так что ты мне хотел показать?       - Сейчас-сейчас... м-м... м-м... ну... - Сатклифф погрузился в творчество. - Готово!       Театрально отбросив кисть в угол, он загадочно взглянул на меня и резко перевернул мольберт...       То, что я там увидела, было трудно описать словами, тем более цензурными.       Теперь я поняла, что 50 оттенков серого - это очень и очень мало. Грелль знает гораздо больше оттенков красного.       Дальше я даже не знаю, что ещё об этом* сказать, потому что картиной "это" назвать было трудно.       Это* было чем-то средним между абстракцией, авангардом и детским рисунком.       Что же ещё сказать? Читали ждут описание того, что было на этом*, а цензурные слова закончились.       Что ж, для описания того, что я там увидела, как нельзя, лучше подходит фраза:

Картина была настолько выдержана в нормах приличия и морали, на сколько и сам автор

      Я закрыла глаза и сжала зубы, почувствовав острое желание засмеяться на весь дом. Это бы мне удалось, если бы не то, что я услышала от этого* художника:       - Ну, как? Нравится? Знаешь, я хочу отнести её в департамент и повесить в кабинете Уильчика. Как думаешь, ему понравится?       Услышав это, я упала с подоконника на пол. Так долго сдерживаемый смех вырвался наружу. Несколько минут я не могла успокоиться. Пока надо мной не склонился Грелль.       - Так что? Как картина? Понравилась.       - Да... конечно... как такое могло... не понравиться? - я пыталась говорить сквозь смех и одновременно вытирала накатывающиеся от него слёзы.       Вдруг в комнате стало невероятно тихо. Перестав смеяться, я привстала. Ни автора, ни картины уже не было. По спине пробежал холодок, когда я попыталась представить, что будет, если это* увидят в департаменте...