Герцы

Чонгук никогда не робеет, ни перед кем. Внутри него стержни всегда остаются прямыми и ровными. Застенчивая улыбка, периодически расцветающая на его лице — это скорее привычка и проявление хорошего воспитания. Что бы ни происходило, внутри Чонгука всегда остаётся холодное спокойствие, поддерживающее твёрдую уверенность. Он не робеет, пока не смотрит Юнги в глаза. Юнги глядит на него внимательно, пристально, так нахально, что кости ломит. Этот взгляд так тяжело вынести, что Чонгук отводит глаза в сторону и не может сдержать глупой широкой улыбки. Зрачки в глазах Юнги становятся стальными, он хмурится и только спрашивает холодно и зло: «Что смешного?» Чонгук смеётся просто от собственной слабости перед ним. Ему требуется ещё несколько минут, прежде чем он может снова спокойно смотреть Юнги в глаза и разговаривать. Юнги первый, кому Чонгук проигрывает в гляделки. Чонгуку кажется, что первый и последний. И именно с этой мысли начинается самое тупое чувство в его груди. Тупое чувство внутри Юнги начинается с простуды. Чонгук кажется Юнги таким холодным, что пройдя рядом с ним, Юнги простужается. Так, по крайней мере, думается Юнги. Это всё глупо очень, но сделать с подобными мыслями ничего нельзя. Может, из-за температуры, временного помешательства или из-за чего-то наподобие, а может, просто потому, что так оно всё и есть. После недельной болезни Юнги встречается с Чонгуком снова. Реки вен в его организме вскрываются в этот момент, толстая намёрзшая корка трескается, распадается на куски и сплавляется по течению вниз. А самый большой кусок льда в организме Юнги — его сердце — взрывается искристой снежной пылью, которую Чонгук бессознательно вдыхает в себя без остатка, когда впервые говорит: «Я так тебе рад». Юнги не очень верится в то, что Чонгук действительно рад. Можно порадоваться чему угодно, только не этому, только не встрече с Юнги. Юнги-то себя знает. Но этот момент он потом ещё несколько дней подряд прокручивает перед сном в своей памяти. А ещё после этого он думает, что Чонгук — худшая для него вещь в целом мире, и даже придумывает на синтезаторе короткий мотив, который так называет. В следующую встречу Чонгук смотрит на него так, как будто бы всё знает: и про льды, и про снег, который случайно вдохнул, и даже про «худшую вещь на свете». Юнги боится простыть снова, но так больше и не простывает. Чонгук думает, что в жизни что-то идёт неправильно, потому что больше никому не может выдавить пресловутое «Я тебе рад», даже если действительно кому-то радуется. Своему лучшему другу, Тэхёну, когда тот скачет и требует: «Скажи, что я классный!» — Чонгук отвечает отрицательно. Он пытается улыбнуться, но Тэхён обижается всё равно. Чонгук ничего не может поделать, поэтому просто ждёт, пока Тэхён остынет. А сказать Юнги такое совсем просто. И Чонгук невпопад говорит однажды ему: «Ты классный». Внезапно нахлынувший порыв слегка пугает, поэтому на Юнги он даже не смотрит. Может, боясь снова запороть свою теперь уже почти идеальную статистику игр в гляделки. Чонгук приходит к выводу, что тёплым людям не может отдать и долю их тепла, зато холодному Юнги мог бы, наверное, заменить батарею. Юнги отмалчивается. И только звонит по вечерам чуть чаще. Однажды звонит в десятом часу вечера и даже не здоровается, просто кидает в телефонную трубку твёрдое: «Выходи», — и сбрасывает вызов. Чонгука звонок застаёт сидящим в одних трусах на полу с джойстиком в руках. Чонгук смотрит на часы, минутная стрелка которых верно тянется к половине десятого; ругается в воздух, потирая своё голое бедро, усыпанное мурашками от сквозняка, ладонью, и идёт одеваться, потому что делать нечего. Это же Юнги, в конце концов. Небо за окном стремительно темнеет, солнца уже не видно, но какое-то по-особому сладкое сливовое небо ещё мягко матово светится. Под дверью подъезда Юнги меряет шагами участок в пару квадратных метров, бессмысленно топчется в нетерпеливом ожидании и прячет лицо от встречных редких прохожих под капюшоном, распинывая мелкие веточки под подошвой своих кроссовок. Чонгук осторожно заглядывает за занавеску, втискиваясь в джинсовые шорты, и улыбается во все зубы, пока никто не видит, рассматривая мрачную фигуру в мешковатой красной кофте. Будь это кто-нибудь другой, Чонгук бы сразу послал его, но это не кто-то другой, поэтому он наскоро накидывает на плечи первую попавшуюся толстовку, вливает в себя глоток холодного чая, обувается и скачет по ступеням вниз. Он останавливается только у подъездной двери, переводит дыхание, пробует стереть с лица улыбку и зачем-то прислушивается к тому, что происходит на улице, прикладывая ухо к металлу. За дверью почти ничего не слышно, зато металлический холодок остужает пламенно горящее сердце, успокаивает его, и то начинает биться ровнее и медленнее. Когда Чонгук выходит, внутри него льётся уже чистое спокойствие. Только от уголков губ Юнги, приподнятых в слабой улыбке, что-то заметно вздрагивает и звенит. Чонгук бредёт по улице и не знает, куда деть руки, суёт их то в карманы шортов (в передние, в задние, снова в передние), то в карманы едва накинутой на плечи толстовки — в тихом разговоре за неспешной прогулкой с Юнги просто патологически нет места рукам. Юнги идёт рядом, лениво передвигает ноги и держит какую-то слишком дикую дистанцию для них двоих. Если бы Чонгук вытянул руку, то не коснулся бы Юнги и кончиками пальцев, даже если бы очень старался. Подойти он бы не решился в любом случае. Они неспешно говорят о какой-то ерунде, шатаясь двойной длинной тенью по тонущим в темени дворам, и смеются над дурацкими шутками вполголоса. В одном из карманов Чонгук находит сливочную карамельку в затасканном фантике, долго вертит её в пальцах, и в итоге закидывает себе в рот. — Что там у тебя? — интересуется Юнги. — Карамелька. — Я тоже хочу. — Но у меня только одна, прости, — Чонгук проталкивает конфету языком за щеку и неловко улыбается. Какое-то время Юнги молчит, идёт по пустому двору, рассматривая рисунок асфальта под ногами, а потом выдаёт в воздух: — Ну и что? — и чешет кончик носа, чтобы скрыть колкую неловкость. Чонгук пару секунд не может сориентироваться. — Ты о чём? — О конфете твоей. Чонгук тормозит, Юнги сокращает дистанцию. Становится чуть легче и проще. Теоретически сейчас они могли бы дотронуться друг до друга, и само осознание этого заставляет внутренние льды ломаться, трескаться и раскалываться на всё более мелкие кусочки. У Чонгука ремень на шортах затянут так туго, что Юнги с трудом просовывает за него указательные пальцы, чтобы притянуть Чонгука ближе к себе. Чонгук делает несколько несмелых шагов, подходя ближе, и, просовывая всю ладонь за край почти спадающих с бёдер джинсов Юнги. Он нарушает хрупкий момент острым тихим смехом. — Тебе нужно затянуть ремень, — говорит он и цепляет пальцами шлёвки чужих брюк, подтягивая их вверх. — А тебе ослабить, — отмечает Юнги, почти не теряясь. Ему жутко хочется расстегнуть чужой ремень и ослабить его собственными руками, но он не решается. Фонарь на тёмном административном здании — единственный в округе — моргает и заикается своим зеленоватым светом, блики отражаются в глазах Юнги и красиво мерцают в них. Чонгук не может сдержать тупую фразу, в очередной раз проигрывая в гляделки. — Блики в твоих глазах сейчас мигают с частотой примерно два герца. Мне так кажется. Юнги хмыкает. — Это ты как понял? — Я же физик, — пожимает плечами Чонгук. — Ты школьник. — Ну почти физик. Юнги соглашается — пусть так. — Представляешь, это быстрее, чем бьётся твоё сердце, — размышляет Чонгук. — Оно сейчас на резонансной частоте, наверное, — мысль слетает с губ Юнги случайно, и он понимает, что это звучит как признание, только тогда, когда Чонгук легко касается пальцами его затылка и целует. Поцелуй короткий и медленный. На губах Юнги остаётся сливочный вкус чонгуковой карамельки. — Вот теперь на резонансной, — заключает Чонгук совсем тихо. Юнги хочется ткнуть его под рёбра, пнуть пару раз и сделать что-нибудь ещё, но руки сами тянутся его обнять, пока сердце гудит. Юнги не очень умеет обнимать людей, поэтому получается странно, криво и дико неловко. «Чёрт», — мысленно констатирует Чонгук, потому что тоже не знает, что ему делать. Ладони как-то сами ложатся Юнги на плечи. Изнутри кости как будто облизывает что-то горячее и мягкое, Чонгук закрывает глаза и прижимается щекой к Юнги, пока тот инстинктивно сжимает его крепче. Чонгук не любит трогать людей. Юнги не любит, когда люди трогают его. Но целоваться на улице друг с другом им почему-то нравится.