Мой фюрер

Всё началось давным –давно, сложно было даже вспомнить, что послужило причиной – возможно, это было нечто роковое. С первого взгляда. И Картман сам не догадывался, как далеко всё это может зайти. Нет, у него были некоторые предположения, и иногда он был более чем уверен, что всё будет так, как ему захочется и всё автоматически подведётся к желаемому, просто потому, что он этого захотел. Но на самом деле он хотел не этого. Всё вышло абсолютно не так. Он надеялся, что в жизни это будет по-другому – ему очень хотелось бы, чтобы всё было по-другому. Но вышло, как вышло. Им всем пришлось рано повзрослеть. Не было плавного перехода в виде учёбы в колледже, где они бы постепенно учились делать самостоятельные решения, а так же набирали на свои плечи всё больший груз ответственности. Это случилось резко, неожиданно – не удивительно, что многие сломались. Картман не сломался. В какой-то степени ему всё это даже нравилось, потому что учило многому. Разумеется, ему хотелось бы быть на гребне этой волны и взирать на происходящее с высоты иерархической лестницы, но в свои 17 он довольствовался ролью пешки. Это нисколько его не унижало. Прежде, чем браться за что-то всерьёз, обязательно нужно взглянуть на нужную систему изнутри. И он изучал, лавируя между подводными камнями, прогибаясь, где нужно – и, о да, он до сих пор был жив и невредим, а своё положение оценивал вполне трезво. В конце концов, Гитлер тоже с этого начинал - это даже символично. Когда они заканчивали старшую школу, началась война. Американский патриотизм не оправдался, дал трещину, и моральный дух граждан был сломлен, потому что оказалось, что армия США вовсе не величайшая в мире. Более того – они полный отстой, по сравнению с европейскими странами, у которых опыт в милитаристском искусстве накапливался веками. К тому же, теперь всякий знал причину. Даже тихо поговаривали, что у США нет шансов, не смотря на поддержку НАТО и Евросоюза. Против них объединились СНГ, мусульманский мир и африканский континент, и всё бы было ничего, если бы они не были правы. Наверх всплыла правда о политике «золотого миллиарда» - те, чьи интересы это ущемляло, очень обиделись и решили перекроить мир по-своему. Картман ненавидел мусульман, китайцев, в принципе, и русских, потому что половина из них на самом деле была евреями, ненавидел хиппи, которые бегали повсюду с плакатами и думали, что всем не насрать, но сейчас, в данном случае, он не меньше ненавидел и свою страну. Не только за то, что они лишили его нормального существования, иллюзий и права называть себя «гражданином самой шикарной страны», но и потому что они кривлялись, осуждая Гитлера за его идею о превосходстве арийской расы, и в то же время брали её на вооружение. И при этом, лелея такую замечательную идею, они смели проигрывать! Никто не смеет позорить такую идею настолько инвалидной армией, никто не смеет снова втаптывать её в грязь и лгать о том, что она бессмысленна. Но ничего, придёт и его час – тогда Картман сам будет решать, что имеет смысл, а что нет. Да, в армии царил упаднический настрой. Неудачи сменялись поражениями, люди гибли, и никто не знал, когда и чем это закончится. В войска брали всех. Не было выпускного бала, к которому все с такой надеждой готовились, вместо этого пришли повестки, и везде было объявлено военное положение. Вчерашние школьники сами с удивлением смотрели друг на друга, не узнавая ни себя, ни друзей в невыразительной серой форме. А мамы плакали, провожая сыновей на фронт. Картман с лёгкостью пережил многие тяготы их новой жизни, он вообще всегда был редким приспособленцем. То, что для многих стало невыносимым, ему не казалось таким уж обременительным: тоска по дому и родителям, страх перед смертью, страх убивать, переживания из-за смутного будущего страны… На всё это ему было глубоко плевать. Ужасными казались абсолютно другие вещи. Режим был ударом по самолюбию и личной свободе, тренировки и постоянные физические упражнения бесили, изматывали, но с ними он как-то свыкся. Просто были вещи гораздо более неприятные. Например, парикмахерские. Их всех обстригли – и длинные дреды Токена, и торчащие во все стороны патлы Твика, и зализанную назад шевелюру Терренса… Картману было плевать на свою, ничем, в общем-то, не примечательную причёску, но сердце его падало вниз вместе с каждой падающей вниз огненной прядью сраного еврея. Да, Кайл тоже был с ним в одном отряде. Как и Стэн, и Кенни. Почти весь их класс остался неразлучным, и довольно долгое время их муштровали сержанты, которые вдалбливали им в головы мысль о том, что все новички здесь – дерьмо. Приходилось терпеть это до тех пор, пока они не получили направление в горячие точки. Возможно, если бы Кайл не был с ним в одном отряде, ничего бы этого не произошло. И всё проходило бы легче… Но с другой стороны, он не мог перенести мысль о том, что их бы разлучили. Как будто то, что Кайл постоянно находится под его, Эрика, наблюдением, сбережёт того от пуль и осколков. А ведь этот дебильный еврей постоянно на них нарывался, надрываясь из своего долбанного патриотизма и стремления исполнить солдатский долг, и если среди товарищей он прослыл отчаянным сорвиголовой и везунчиком, то в глазах Картмана он был ненормальным психом. Полный придурок, он уже два раза отлёживался в госпитале с осколочными ранениями. Картман, каждый раз, когда узнавал, что тот попал туда, бессознательно молился, чтобы тому не поранило лицо. Но всё это тоже было терпимо. На войне Картман познал всю глубину ненависти. Причём ненависть к Кайлу меркла по сравнению с этой и в то же время подпитывала её. Сержант, который специализировался на тайных операциях, который обучал их и гонял до седьмого пота, имени которого почти никто не знал, и которого все называли Кротом за пристрастие к рытью окопов – да, именно он стал объектом, на которого изливались все самые изощрённые, мрачные и садистские расправы, возникавшие в голове Эрика. Ненависть родилась именно из-за всех этих небрежных команд: «50 раз отжаться», «выкопать траншею в 100 метров», «подтянуть пузо – на войне вы не можете позволить себе лишний вес». У Картмана просто волосы на загривке дыбом вставали от одного звука его голоса, коверкавшего слова отвратительным акцентом. А потом ненависть созрела, оформилась и переросла в почти осязаемое желание смерти. Картман решительно не понимал почему. Он просто не мог принять этого. Кайл, которого все эти понукания выматывали не меньше, который валился пластом на кровать после запредельных нагрузок, у которого дрожали руки после 4-го часа работы лопатой, а ладони, как и у всех, горели от многочисленных мозолей, старался чуть ли не из штанов выпрыгнуть, лишь бы вызвать одобрение этого вечно курящего хера с мешками под глазами. Для Картмана было загадкой, почему это бесит его одного, почему очевидно только ему. Ему хотелось вмазать Кайла лицом в землю, врезать тому под дых, сломать руку – всё, что угодно, лишь бы он прекратил себя вести как дешёвая проститутка. Всем было насрать. Стэн пожимал плечами, а Кенни говорил: «Ну, а с кем тут ещё трахаться? В госпиталь к медсёстрам только по болезни попасть можно, да и то там почти все они с трипаками…» Картман, слыша это, хотел изничтожить ещё и Кенни. Как бы он не отказывался принять это, как бы он не старался отогнать эту мысль подальше, приходилось признавать: еврей вовсю пытался понравиться Кроту. Сам Кайл этого никак не комментировал, на все намёки заливался краской и посылал в задницу. И тем не менее, в столовой он часто посматривал в ту сторону, поручения все выполнял, как послушная собачка, всегда отдавал честь с таким видом, будто сейчас обосрётся от счастья. Нужно было видеть его лицо, когда они впервые попали на стрельбище. Пули Кайла кучно легли в центр мишени, и его результат был одним из лучших. Когда Крот сказал, что будет заниматься с ним, Крейгом и Токеном, как с потенциальными снайперами, отдельно, тупой жид только что не испытал оргазм на месте. Долбоёб. Урод. Жидовская тварь. Он получил звание капрала за все свои ужимки и подлизывания. Картман думал, что если бы стал бизнесменом, то взял бы Кайла своей секретаршей. Было смешно осознавать, что этот еврейский потрох теперь стоит над ним и командует. Засранец, который считает, что за пару месяцев он что-то понял о войне, и который до сих пор колотится от страха, когда начинается стрельба и нужно давать команду «Пли». Идиот, который думает, что этот сраный француз – островок уверенности в общем хаосе. Он абсолютно не видит, что Крот клал на всю армию и на победу, что он тоже абсолютно ни во что не верит, и уж тем более, клал на все эти жалкие попытки стать ближе, пойти на контакт. Он здесь только из-за Грегори – холеного офицера, старшего сержанта, отвечающего за их подразделение. И это ни для кого не секрет. А Картман испытывает смутное удовлетворение, как-то связанное с восстановлением мировой справедливости, видя что Кайл мучается, потому что Крот не глядит на него, переживает такие же ощущения, что и Картман. Что, приятно, когда на тебя плевать? Приятно, когда тебе ясно дают понять, что ты не нужен? Приятно видеть, что у Крота есть кто-то, у кого больше власти и возможностей, чем у тебя? Ощути это в полной мере, ты это заслужил. *** Картман ощупывает лежащее перед ним задеревеневшее тело. В трупах есть что-то кукольное, Картман бы с ними играл, будь они поменьше и не такие тяжёлые. Разыгрывал бы целые сценарии, как Бог, которому наверняка тоже нравится власть над теми, кто и сам чего-то хочет. Особенно приятно было бы заставлять их делать то, на что они сами никогда бы в жизни не пошли. В этом истинное наслаждение от обладания – править их жизни так, как угодно тебе, и неудобно им. Жаль, что у трупов нет эмоций. Ненависть бы подошла. Это отдача. Это плоды изощрённого искусства. Это, как катарсис читателя для автора, или как любовь фанатов для певца, экстаз прихожан для священника, благодарность голодных для накормившего… Ненависть – вино диктаторов. Картман пьянел от неё, и сам щедро одаривал ею всех, кто заслуживал или напрашивался. Ещё вчера Кайл орал, когда это увидел. Сегодня он уже молчит. Он сидит под деревом, пряча лицо в коленях, а Картман в это время открыто, даже демонстративно мародёрствует. Прямо перед ним. Эрик не понимал, зачем Кайл маскирует и скрывает свой еврейский прагматизм,- любой жид не преминёт это сделать. Зачем пропадать добру, если оно не нужно прежним владельцам? Это даже не воровство. Это экономически правильно – лучше пустить ценности в оборот, чем позволять им гнить в этом мясе. В конце концов, это война, она и ведётся для того, чтобы зарабатывать трофеи – государство ничем особым тебя не наградит, оно лишь предоставило возможность и нужно ею пользоваться, пока дают. А все эти ордена и звания сейчас обесценены, сейчас, когда не работает телевидение, и ими не наешься, когда попадёшь в окружение без припасов. Ничего особо ценного. Патроны другого калибра. Промокшие от крови документы, железный крестик. Русские все бомжи. Как и Кенни. Может быть, Кенни скрывает, что он русский? Единственное, что более-менее пригодится – это вода из фляги, её Картман переливает в свою и выпрямляется, разминая затёкшие колени. Кайл не шевелится. Сраный капрал Брофловски, где же твоя выправка, где лидерские качества, которые тебе приписывали в отряде? За что ты им нравился? Размазня, чуть прищемили – сразу сдался. Но впрочем, да – страдай, переживай крушение своих идеалов. А ты думал все вокруг такие благородные? Чем Картману нравилась война, так это тем, что здесь все показывали, кто чего стоил – никаких полутонов, сплошные контрасты. Такой грандиозный спектакль, в котором все снимают маски – пожалуй, будет сложно привыкнуть к взаимному вежливому лицемерию после того, что переживаешь здесь… Все эмоции приобретают неожиданную остроту в предвкушении смерти, своей или чужой. Кайл наверняка чувствовал, что мир умер. Тебя конкретно поимели, Кайл, и это правильно – тебя всегда нужно ставить на место. А ты не знал, что людям плевать на всё, кроме себя? Ты не знал, что такое «пушечное мясо» и «ходить по трупам»? Тебе нужно всё разжевать и в рот положить? Армии и государству везёт, что есть такие, которые влезут в дерьмо и захлебнутся в нём с неподдельной радостью, а лавры за них получат те, кто ног не замочил. Звание капрала повесило на тебя погоны – гордишься ими? Своими марионеточными нитками, из-за которых ты не можешь ослушаться приказа, тебя легче контролировать, чем рядового – тот никому ничего не должен. Именно поэтому Картман не стремился занять это место, хотя он был уверен, что мог бы, если бы захотел. -Ну что, идём?- Картман насмешливо смотрит на своего спутника, с удовольствием отмечая, как опущены его плечи, как заторможено он поднимает голову и шарит рукой в листьях – ищет лежащую рядом винтовку, странно, что он её не выкинул. Куда-то делся весь его запал. А ведь ещё до этой диверсии Кайл был полон жизни, носился по гарнизону с очумелым лицом, выговаривал каждую провинность подчинённых, лично проверил готовность каждого, волновался и даже во сне ворочался в кровати, как ужаленный в задницу. Теперь он покорно тащится за Эриком, отвечает односложно и, кажется, понятия не имеет, куда они идут. Он так быстро сдался, что даже противно. Картман относится к этому проще. Их слили – ну и что. Они выжили, и Картман ещё намерен заставить отсосать его яйца всех, кто к этому причастен. А вот Кайл, похоже, потерян. Есть ли смысл тащить с собой подобный бесполезный груз? Глядя на него, Картман вспоминал о том, что читал, как люди брали с собой в поход таких неудачников, чтобы потом съесть. Но нет, Кайла бы он не съел. Евреи наверняка ядовитые, а если и нет, то на всякий случай пожирают яд в небольших количествах специально, чтобы отравить кого-нибудь, если представится случай. Мимо мелькают обожжённые сосны, елки и лиственницы. Душный запах хвои не может перебить запах гари и мертвечины. Трупы попадаются с периодичностью в каждые 20 минут. Судя по их состоянию, бой был 3 дня назад, значит, за ними не вернутся. Но всё равно ходить здесь опасно – вражеская территория, кругом смерть. И они даже не знают, куда идут. Картман знает, что направляется к какой-нибудь дороге, чтобы там сориентироваться, но осточертевший лес всё никак не кончается. За каждой ёлкой мерещится мусульманин, и Картман замирает от любого подозрительного шороха. Кайл бесшумной тенью плетётся сзади, странно, что не налетает, когда они тормозят. Жутко хочется есть, но пока не настолько, чтобы броситься терзать тухнущие трупы. От болезненно-тянущего ощущения в желудке, раздражает всё – особенно сладко-гнилостный запах. Когда же они закончатся? -Там машина,- раздаётся тихое сзади, и Картман от неожиданности чуть ли не подпрыгивает – от молчащего с самого утра еврея он ожидает хоть какой-то фразы ещё меньше, чем от мертвецов. В стороне и правда виднеется машина, и, разумеется, они направляются туда. Они идут безбоязненно – та стоит на открытом месте, и видно, что вокруг неё никого нет. Кузов просел на одну сторону, шины разорваны в клочья, лобовое стекло пробито очередью, на нём чернеют кровавые подтёки. Странно, что не взорван бензобак – лужа под машиной вся в радужных разводах, в воздухе тяжело стоит запах машинного масла. В салоне два трупа, через окошко не разглядеть, что скрыто в кузове – дверь сзади закрыта на замок, Картман сбивает его прикладом винтовки, думая о том, что в нём погибает вдохновенный взломщик. Содержимое грузовика их не особо радует – еды нет. Зато есть скатанные одеяла, несколько штук – они пахнут потом, копотью и спиртным, но Картман всё равно выкидывает в траву две штуки. Ночёвки в лесу запомнились ему, как адовы часы, и единственное, что их скрашивало, это то, что Кайл был вовсе не против, когда они плотнее прижимались друг к другу под деревом, стуча зубами. Картман чувствовал его сердцебиение, и не понимал, что в этом особенного. Но особенным это всё-таки было. -Наши ушли на север,- вдруг говорит Кайл, глядя на лежащие на земле одеяла. Картман смотрит на него, упираясь руками в створки дверей, он достаточно большой, чтобы, разведя руки в стороны, занимать собой весь проход. -И что?- недоумевающее говорит он, чувствуя лёгкое раздражение. Кайл поднимает на него глаза. -Я думал, ты знаешь. Почему мы идём на запад. -О, так ты даже заметил, куда мы идём?- Картман рад, ехидство притупляет чувство голода. Кайл снова смотрит в траву, осторожно поглаживая ремень винтовки. -Картман, нам нужно к ним вернуться. -Нужно?- вот теперь даже интересно.- Сам до этого додумался? Кайл вновь поднимает глаза, в них неуверенность. Ты овечка, Кайл, тебе проще пойти на бойню, чем бегать по лесу и прятаться от хищников. -Будет суд. Военно-полевой, мы отбудем наказание, и всё станет, как раньше. -Мы дезертиры, а возможно даже и перебежчики. Ты выполнил приказ, снайпер несчастный? Кайл отводит взгляд, сжимая ремень. Вот интересно, сейчас после трёх дней, ты бы выстрелил? -Ну ты тупой…- тянет Картман, рассматривая парня.- Ты наверное даже не понимаешь, что происходит, ведь так? -Мы потерялись, мы в окружении, связи нет. Что я ещё не понимаю?- в голосе Кайла какая-то ожесточённость – наверное, всё-таки понимает, иначе бы не злился. Иначе не хотел бы услышать ещё от кого-нибудь, чтоб уж наверняка. О Кайл, да ты мазохист – это приглашение потоптаться по болевым точкам? Картман с нескрываемым удовольствием выполняет его просьбу: -Мы не потерялись – нас бросили, мы не в окружении – мы в говне, а связи не просто нет – её оборвали. Им не нужно, чтобы мы возвращались. Ты будешь рассказывать о том, как собирался выполнить приказ и снять этого полковника? Об этом приказе никто, кроме них и тебя не знал. Они послали наш отряд в самую задницу, чтобы мы отбрехались, пока они уберутся. Приказ свыше был не трогать офицерский состав, а всю эту херню выдумал твой Крот, или Грегори. Они свалили бы всё на тебя, и максимум, что ты там получишь – это расстрел. -Наверняка и этот приказ был свыше. -Наверняка? Кайл, ты их не знаешь? Не знаешь эту зажравшуюся парочку? Или ты на член Крота больше любовался и за ним ничего не видел? -А ты, я смотрю, их так хорошо изучил – просто экстрасенс,- отвечает Кайл, внезапно вызверившись, и Картман удивлённо поднимает брови – не то, чтобы это неожиданно, просто, видимо, Кайл уже слишком измотан морально, чтобы хотя бы пытаться скрыть свои педрильные симпатии. -Представь себе. Нет, я тебя не держу, вали к ним, если прорвёшься через оцепление. Но я – не самоубийца. -И куда же ты пойдёшь? Прятаться по подвалам? Партизанить? -Хотя бы. Я не идиот, чтобы не понимать, что значит, когда тебя оставляют в окружении и обрывают связь. -По-твоему, им плевать на весь отряд?! -Нет, Кайл, они сейчас горько рыдают вместе с твоей жирной мамашей над нашими гробами. Они так раскаиваются. Думай головой, дебильный жид, мы можем взять другие документы и попасть в другую часть. Ты тогда не выстрелил, значит, тебя никто не ищет, тебя ни в чём не обвинят. -Чужие документы? Да ты в своём уме? -Я – да. А ты? Идёшь на север? Кайл молчит. Скажи это. Скажи, что ты неправ. Скажи, что они все тебя поимели, и ты идёшь на запад, на юг… Куда угодно, только не туда. -Ты помешался,- приняв решение, делает вывод Кайл.- Ты всё рассматривает под углом, который сам же себе и установил. Как будто ты пуп земли, и вся армия вращается вокруг тебя. Они, по-твоему, снялись с места из-за одних нас? Не смеши меня,- в голосе Кайла звучит прежняя самоуверенность, взгляд твердеет и лицо уже не такое безнадёжное. Потрясающе. Так значит, Картман – это такой тренажёр. Чтобы избавиться от страхов, нужно просто подтверждение их Эриком, и тогда на них моментально ставится штамп «бред», и можно опять строить из себя Рембо, который всё видит и понимает. Картман спрыгивает на землю, оказываясь напротив Кайла, и тот рефлекторно напрягается, потому что Эрик шире и выше, и вид его выражает едва сдерживаемую ярость. -Значит, будешь возвращаться?- почти участливо тянет Картман, и глаза его суживаются. Тут любой почувствует висящую в воздухе угрозу. -Тебе какая разница? Ты же у нас герой-одиночка, и один справишься. Да, я возвращаюсь,- пожимает плечами Кайл с откровенным вызовом. -Нет, ты всё-таки феноменальный кретин,- Картман еле себя сдерживает, и делает ещё одну попытку вразумить этого идиота.- Они тебя заранее готовили на смерть. Думаешь, что ты там кому-то нужен? Мы для них мусор – пришли без подготовки, и нас можно пустить в расход в любой момент, чтобы сохранить элитные войска, у которых обучение и опыт. Тебя заранее готовили, как смертника, и ты же сам такой довольный, что тебя выбрали. Ты идеальный камикадзе. У них изначально был план отправить нас сюда, а самим смыться – неужели тебе непонятно? -Картман, это просто внезапная переброска войск, в связи с новой расстановкой сил противника. То, что мы в это время оказались на задании – случайность. Ты на лекциях по тактике спал, а я всё слушал. Поэтому ты и додумываешь неизвестно что…- возводя глаза к небу, возражает Кайл.- Я не понимаю, какая тебе разница вообще? Страшно одному по лесу идти? Мы можем нормально разойтись, раз у нас такие разные взгляды на ситуацию. Картман смотрит на него и просто не верит. Он не допустит того, чтобы Кайл от него ушёл. Пусть хоть все вокруг передохнут, но Кайл не посмеет с ним разделиться. Какая разница? О, Картман скажет, причём с удовольствием. -Что, так не терпится лечь под этого француза? Кайл смотрит на него с омерзением. Конечно, это запрещённый приём, но ты сам этого хотел. Тебе же всегда стыдно за всё, что происходит в твоей жизни – за других, и особенно за себя. Это твоё самое чувствительное место, это то, что ест тебя постоянно, как будто ты виноват за всё и за всех. Можешь не подавать виду, но Картман слишком хорошо тебя знает, он знает, как сделать тебе максимально больно. -А ты, я смотрю, спать из-за этого не можешь. Это что, ревность? От тебя, Картман?- очень, очень удачная попытка врезать по тому же месту. Картман чувствует, как кровь приливает к лицу и руки сами сжимаются в кулаки. -Мне просто противно видеть, как ты чуть ли не ноги перед ним раздвигаешь – я был о тебе лучшего мнения. Но вам, евреям, всегда надо захапать всё, что есть у других, а у вас нет. Ты ему нахер не нужен – я просто поражаюсь, как можно этого не понимать. -Это уже не твоё дело. -Да вали к нему, интересно будет на тебя посмотреть, когда твой ненаглядный педик сам подпишет приказ о твоём расстреле. -У тебя больная фантазия. Ты с катушек едешь. -Что, так хочется насладиться своими страданиями, сидя в одиночке, в то время, как Крот будет трахать Грегори где-то через стенку. -Пошёл ты нахер, придурок жирный,- кривится Кайл и, разворачиваясь, идёт в сторону, откуда они пришли. -А вообрази себе, как Крот подумает, что ты абсолютный дебил, раз у тебя была возможность бежать, а ты вместо этого сам пришёл!- Картман двигался за ним, позабыв про одеяла, винтовку и прочее – всё это не важно. Кайл не должен уйти. Любой ценой. -Заткнись, и нехер за мной идти! Кайл ускоряет шаг, но у Картмана ноги длиннее и упёртости в 2 раза больше. -Да-да, он будет думать: что за шизанутый еврей, втюрился, как школьница, ходит слюни пускает, и думает, что в сказку попал. Что если потаскаться за кем-то, прицепившись к штанине, то принц раздумает и возьмёт в жёны. -Больной. -И нахер ему настолько тупой жид? Мало того, что приказ выполнить не может, и усирается от страха, когда стрелять надо, так ещё и сам припёрся, чтобы его расстреляли. -… -И главное же, такой уверенный, что ему, такому влюблённому, всё простят, что кому-то это надо, что-то кто-то восхитится… -… -У тебя будет последнее желание перед расстрелом. Дай угадаю, что это будет… Наверное отсосать яйца Крота? -… -Или его сраные берцы облизать? Или чтобы он отымел тебя своей лопатой? Что тебя в нём сильнее заводит – лопата? Или окурки? Ты его бычки случайно не собираешь в баночку, чтобы потом дрочить на них? Кайл резко разворачивается, сдёргивая с плеча винтовку. Лицо у него красное, глаза сверкают – кажется, ни одно слово не прошло мимо цели. -Если ты скажешь ещё хоть что-нибудь, я прострелю тебе твой мерзкий рот! Заткнись, я сказал, заткнись!!!- Картман видит дуло в нескольких дюймах от себя. Кайл хорошо стреляет, и с такого расстояния промахнётся только имбецил. Картман смотрит на это пылающее от ярости лицо, на губах его играет безумная улыбка – он более чем уверен, что Кайл не выстрелит. Не смог выстрелить тогда – и теперь не сможет. И Картман твёрдо знает, что никуда тот не уйдёт – никто ему не даст. Эрик крепко хватает ствол и тянет на себя в лучших традициях приёмов самообороны, которые вдалбливал в них Крот. Через секунду они уже борются, перетягивая оружие, и их лица так близко, а Картман знает и видит, что он сильнее. Кайл, не особо церемонясь, впечатывает ему ногой в живот, Эрику кажется, что он чувствует весь рельеф подошвы – дыхание сбито, и от толчка он шлёпается на задницу, не осознавая, что винтовка всё-таки осталась у него. Кайл вообще очень быстрый. Когда-то в драках он был хаотичен, уж Картман-то это знал лучше всех, но сейчас все его движения приведены в систему – Крот их всех неплохо натаскал. Ударом ноги Кайл выбивает винтовку из рук, и она с бряцаньем катится по сухим листьям и ошмёткам коры. Прежде чем Картман соображает и восстанавливает дыхание, тот опрокидывает его на землю, острое колено упирается в солнечное сплетение, одна рука впивается в воротник куртки, вторая сжимается, и в следующую секунду у Картмана уже разбита губа и немеет часть лица. Кайл успевает нанести ещё один удар, прежде чем Картман окончательно собирается с мыслями и, кое-как сориентировавшись, ловит его руки. Кайл дёргается, тянет кисти вверх, и, понимая бесполезность своих усилий, резко надавливает коленом. Но Картман не собирается терять инициативу. Превозмогая боль, он скидывает парня с себя, и тут же наваливается на него сверху. Кайл извивается, как уж, удержать его удаётся с невероятным трудом, и Эрик, чувствуя шум адреналина в ушах, резко хватает того за горло. Трепыхания под ним уменьшаются вдвое – теперь Кайл пытается отодрать пальцы от своей шеи, и ноги его бесполезно елозят по иглице и слежавшимся листьям. Картман смотрит на него, сжимая руку, смотрит на отчаянно хватающий воздух рот, на подрагивающие губы, на широко открытые от испуга глаза – в этом есть что-то восхитительное, потому что мир Кайла резко ограничился, и всё его внимание сейчас сосредоточено на нём, в кои-то веки для него нет никого важнее в целом мире, все рефлексы, все усилия, все мысли и желания Кайла сейчас полностью принадлежат Картману. Это именно то, что нужно – нет никаких Кротов, нет споров и пререканий – всё так, как хочется. Что раскрыла война в этом еврее? Ничего. Ничего, что не было известно Эрику. Он всё знал – то, что Кайлу необходим ориентир, чтобы не теряться, то, что тот может слепо увлечься какой-нибудь хернёй, не понимая очевидной безнадёжности своего увлечения, то, что он думает о ценности человеческих жизней, то, что не бережёт себя, надрываясь за других. Когда они пошли на это задание, Картман догадывался, что тот не выстрелит. Кайл убивал до этого – очень быстро и аккуратно – у цели появлялась маленькая дырочка во лбу, почти без крови. И он не забывал ни одну свою жертву, «Я их считаю», когда-то признался он Стэну, и Картман это слышал – наверняка считает, чтобы потом молиться за них и просить прощения в своей сраной синагоге. Тогда он бы попал, для среднестатистического снайпера такое расстояние не проблема, но полковник оказался девушкой, и Кайл не смог. Он очень долго смотрел на эту фигурку в форме сквозь прицел, а потом прошептал в связное устройство, что не выполнит приказ. Нет, он не идеальный смертник. Он может взбрыкнуть от любой мелочи. До Картмана доносились возмущённые голоса из наушника Кайла, пока еврей не сорвал его с головы и не отключил. В тот момент оборвалась связь и с Эриком. Подумать только - он все эти дни ходил как сомнамбула не потому что понял, что их бросили, а потому что не мог вдолбить себе в голову приказ об убийстве девушки, он думал, правильно ли он поступил, подключая сюда этику, мораль и принципы выживания на войне. Ни на секунду он не задумался о том, что в это время снедало Картмана, и это просто обезоруживало. Кайл начинает закатывать глаза, и Эрик медленно убирает руку, видя наливающиеся синим следы от пальцев. Он вовсе не хочет покалечить - кого угодно, но только не его. Кайл нечто особенное в его жизни, что-то, что не ломается под него, Эрика. Что противоречит каждому его слову, что как будто задаётся целью быть противовесом каждую секунду, в любом, даже самом маленьком деле. Это то внимание, которое Картман не получал больше ни от кого. И поэтому Кайл не должен достаться кому-то ещё. Он не достанется Кроту, он не будет с ним, ни за что. И если он и правда собрался вернуться… -Что тебе нужно вообще? Ты что силком меня с собой потащишь?- хрипло спрашивает Кайл, потирая шею, он всё ещё лежит, глядя на Картмана настороженно, в выражении лица его проскальзывает презрение. И правда? Тащить его с собой силой? Это провальное мероприятие, Кайл не успокоится, для него станет делом принципа сбежать. А Картман не киборг – он устал, хочет есть и спать. Но допустить, чтобы тот вернулся и лебезил перед этим педиком снова! Мысль о возможном расстреле их обоих отходила на второй план по сравнению в этой. Если их расстреляют, если они не прорвутся сквозь окружение, если они наступят на мину, если они разделятся, если Крот снизойдёт до Кайла… Может, это последний раз, когда есть такая возможность. Рыжие волосы Кайла отросли и снова вьются, в них сосновые иголки, тонкие пальцы его огрубели от лопаты и оружия, шинель пахнет сыростью, на щеке грязь – успел как-то вляпаться в машинное масло возле грузовика, а в глазах по-прежнему можно утонуть. Крот не будет первым. Не будет. Картман этого не допустит. Если они вернутся, то это будет его Кайл. Вместо ответа он резко переворачивает парня на живот и тянет расстёгнутую шинель вниз – несколько движений - и у Кайла скованы руки, этому их тоже обучал Крот, ещё на тренировках они убедились, что без помощи высвободится невозможно. -Ты что, охерел? Что ты делаешь?!- Кайл силится подняться, выворачивает шею, в попытках оглянуться, но Картман слишком тяжёлый, чтобы он мог извернуться и уползти. В голосе его тревога, которая затем сменяется неподдельной паникой:- Эй, ты спятил? Какого хера? Картман! Эрик всё прекрасно слышит, но молчит, он не станет объяснять – что тебе объяснять еврей, если ты никогда нихрена не понимаешь, даже если тебе всё разложить и преподнести. Он заставляет Кайла встать на колени и судорожно расстёгивает ему штаны, пока тот дёргается, ругаясь, мешая и испытывая на прочность свою шинель. -Картман! Прекрати! Ну, пожалуйста! Ну, зачем тебе это?! Он давится вздохом, когда Эрик прижимает его голову к земле и запускает руку в бельё. Зачем? Ты правда хочешь знать? Ты же и так знаешь. Что ты творишь у себя в голове, чтобы переворачивать очевидные факты – непонятно. Поэтому думай, что хочешь, тебе было дано достаточно и намёков и прямых слов. Ты всё знаешь. -Картман!.. Эрик, я прошу тебя, прекрати!.. Голос у него почти выровнялся, пытается успокоится и найти выход. Зачем тебе выход, всё прекрасно складывается. Ты же так хочешь ориентир, так хочешь уверенности – будь уверен, твоё ближайшее будущее вполне прозрачно. Думай лучше, как ты потом со своими моральными страданиями будешь справляться. Картман двигает рукой, глядя на рыжие колечки волос – так близко, Картман касается их губами, всё равно еврей не почувствует. Ему хочется, чтобы Кайл тоже хотел, физиология служит ему прекрасным помощником, но всё равно, от всего происходящего внутри разливается что-то горькое, что-то безнадёжное – потому что он прекрасно знает, что Кайл будет ненавидеть его до конца жизни, ненавидеть с не поддающейся никаким увещеваниям уверенностью. И Картман не сможет отделаться от мысли, что некоторые вещи в своей жизни ему бы действительно хотелось отмотать обратно, не чтобы исправить или пережить снова, а чтобы переделать – он хотел не так, не в этом пустом лесу, полном мертвецов и гильз, не скручивая руки и не думая о том, что всё это грязно и некрасиво. Но получается именно так. Кайл тяжело выдыхает, злоба и ярость слышатся в каждом выдохе, он больше ничего не говорит, стискивает зубы и прожигает взглядом серые пятна мха, усыпанного обесцвеченной хвоей. Картман стаскивает камуфляжные штаны Кайла до колен и начинает одной рукой расстёгивать свои. Он чувствует странную смесь желания и отвращения. Он имеет представление о том, как всё происходит – он видел, как это делали несколько пацанов из их отряда с одним довольно паскудным пареньком, они отымели его по очереди, и тот был вовсе не против, в виду своей ориентации. Картман в этом не участвовал, потому что ему это всё показалось довольно поганым. Однако зрелище это затронуло в нём давние смутные образы, которые имели прямое отношение к Кайлу, но тогда он вообразил себе, что у них всё будет по-другому. Он всегда считал, что в его жизни всё сложится так, что все обзавидуются. И что Кайл будет в восхищении, хоть раз в жизни. И, что даже если он завалит Кайла против его воли, то всё равно всё получится красиво, как в киношных постельных сценах. Когда Картман плевал себе на руку, то его вела мысль, что он будет первым. Кайл не плакал и не говорил ничего, на скулах его ходили желваки, и он только иногда тихо шипел от боли. Процесс не стал выглядеть лучше от физического удовольствия. И Картман думал не о бесконечности своей ненависти и страсти, он испытывал страх за то, кем станет Кайл, после того, как всё закончится. *** Когда-нибудь Кайл точно станет полковником. Он сообразительный, быстро схватывает и умеет быть приятным или полезным – его всегда замечают там, где нужно. У него большое будущее.Кайла будут бояться, будут слушать. И у него всё получится, всё, за что он ни возьмётся. И скорее всего, когда будет подписан мирный договор, Кайл будет в числе почётных присутствующих, прошедших через всю войну. К тому времени он уже окончательно возмужает. Он до конца жизни не избавится от военной выправки, будет приучён к расписанию, а руки его будут чесаться при виде оружия. Может, у него будет семья. А может и нет. Скорее всего, будет, родительский инстинкт из него не искоренят даже все эти годы, даже вся эта память, все вещи, которые он творил, перебираясь выше по военным званиям. Он будет свято верить, что его дети не повторят его ошибок, проживут жизнь так, как не удалось прожить ему. Кайл старший сержант, у него всегда надменный вид. Он потерял большинство своих друзей детства на фронте, и уже в столь юном возрасте у него прорезается морщина между бровями. Когда-то давно он сумел выбраться из окружения, почти лишенный припасов, раненный, но ненормально решительный, твёрдый и непоколебимый. Как будто там он прошёл через ад, и уже ничто не могло его удивить. Он потребовал встречи с майором их дивизии и после непродолжительного разговора с ним сразу же получил звание штаб-сержанта, а через несколько дней после этого военный Трибунал приговорил к заключению под стражу Крота и Грегори, которые занимали руководящие военные должности в его подразделении. Он больше никогда не боялся стрелять. Картман не знал, почему он тоже вернулся. Он думал, что Кайл просто не оставит его в живых. Но они продолжали сосуществовать, как будто бы ничего не изменилось. Хотя изменилось многое. Кайл перестал колебаться. Его речь стала решительной, непререкаемой, как будто бы он задался целью кому-то что-то доказать. И Картману он доказал всё. То, что его невозможно раздавить. Невозможно безнаказанно использовать. Невозможно предугадать. Невозможно понять, что он вообще чувствует. Возможно, Картман остался жив, потому что они всё-таки вернулись. Или потому, что он проявил искреннюю заботу, когда Кайла ранили во время их счастливого прорыва сквозь оцепление… Или ещё по какой-то причине. И Картман не собирался разделяться с ним ни на миг. Он стал капралом, затем поднялся на ступеньку выше, затем ещё выше – только чтобы оставаться за спиной у него. Чтобы не спускать глаз, как прежде. Потому что теперь у них есть нечто большее, чем общий секрет. Картман не мог не поразиться этой перемене, он не мог поверить, что сам сотворил такого Кайла. Но теперь тот стал ещё более недосягаем, как икона, как символ будущего. Как что-то, за чем хочется идти и любоваться со стороны. Как будто вещи, которые уничтожают других людей, делают его сильнее. Он такой же блистательный, как и самый первый кумир. И Картман про себя так и называл его. Как бы парадоксально это ни звучало. Просто возможно войны не достаточно, чтобы снять маски. Нужно нечто большее. Нужно вино диктаторов.