Эра чудес

Lana Del Rey — Gods And Monsters

Церковь пуста и полуразрушена. Узкая тропинка к ней заросла высоким ковылем. Мощеная камнями дорога давно утонула в траве. Плиты потрескались, пропустили через себя растения к свету и солнцу. Вся северная сторона старенькой церквушки покрыта мхом и плесенью. Растение будто шевелится, врастает в камень, делая бок приземистого здания похожим на мохнатое чудовище. Ступени, ведущие ко входу, по-прежнему широки, хотя трещины змеятся по их поверхности во все стороны. На этих ступенях хорошо сидеть в жаркий солнечный день. Городская суета доносится слабо, приглушаемая строем деревьев, растущих в парке, окаймляющем заброшенную церковь. У здания не хватает задней части. Церквушку хотели снести когда-то, но мэр города отменил это решение. Говорили что-то о реставрации. Но по сей день старая разрушенная церковь, построенная еще в годы войны за независимость, стоит все такой же. Дряхлой, пожеванной временем, но остающейся монументальной. Домом бога. Ванда Максимофф приходит сюда поздними вечерами несколько раз в неделю. Она кутается в алую шаль, которая темным пятном крови мелькает среди деревьев, когда девушка бредет по густо разросшемуся парку. Во всем черном, бледная, как привидение. Дети, гуляющие тут иногда, пугаются ее, кличут ведьмой и убегают в неизвестном направлении. Девушка же не обращает на них никакого внимания. Неразговорчивая, закрытая, нелюдимая, сложная, с острым, колючим взглядом — она стала еще более обособленной от других в команде после смерти Пьетро. Эта церковь — ее отдушина, место, где она может устроиться на крепких камнях, поджав под себя ноги, вить алую магию меж пальцев, закрывать глаза и пытаться постичь недостижимое, непознанное, чуждое и далекое. Саму Галактику, небо и звезды. Ванда не плачет. Она просто мало говорит, мало ест и не улыбается. Наташа Романофф пытается как-то заинтересовать ее, но у русской шпионки всегда было плохо с отношениями, с умением помогать другим. Еще бы. Ее жизнь — развалины и руины. Ванда видела. Она смотрит на девушку внимательно, и глаза ее вспыхивают красным. Наташа нелепо, как-то неумело и совершенно несвойственно для себя — такой ловкой и самодостаточной — мнется на месте, а затем уходит. Ванда долго смотрит ей в след. Она знает ее страхи, ее пороки, ее желания. Терять — это всегда больно. Ванда бы хотела, чтобы ей было больно, но та полость в груди, глухая и пустая, — это не боль. Это просто ничто. Максимофф любит эту церковь. Стены в ней толстые и прочные, хранят память времени, вереницу лиц, молившихся здесь, просивших у праведного бога милости и покаяния. Кто знает, слышал ли справедливый бог их моления и просьбы, взирал ли с небес через цветные витражи. Ванда не знает. Она лишь знает, что здесь покой. Словно само бытие останавливается, словно время замедляет свой ход. А Ванда все ищет лазейку в тот, иной мир, в мир, где много душ, где смерть и жизнь сливаются воедино. Две стороны одной медали. Иногда девушка чувствует головные боли, жуткое давление на виски. Тогда она сильно жмурится, трясет головой, и черные пряди закрывают все ее лицо. Был бы Пьетро рядом, он бы провел своей ладонью по ее лбу, мягко прикоснулся теплыми губами к зудящим вискам, забрал бы боль. Ванда жмурится сильнее. До искр в глазах. И чувствует, ощущает, как дрожит ее нижняя губа. Брат. Сегодня такой же день, как и все предыдущие. Жаркий и душный, как и положено быть дням в самом разгаре лета. Над городом висит смог выхлопных газов, крики людей, разносятся нетерпеливые сигналы машин. А Ванде почему-то холодно. Она приходит в полуразрушенную церквушку, когда уже начинает смеркаться, и в траве заводят свою трель сверчки. Поднимается по ступеням, отворяет дверь с легким скрипом ржавых петель и заходит внутрь. Девушка ступает тихо и аккуратно, садится в самом центре, задирает голову и долго всматривается в средокрестие, все еще сохранившее былое величие и монументализм тех дней, когда эта церковь посещалась прихожанами. Ванда опускает подбородок, закрывает глаза и чувствует, как на кончиках ее пальцев рождается энергия, перетекает в ладонь, давящий, теплый сгусток. Он обжигает ее руки, растет и множится, идет изнутри, давит из груди. Ванда плывет, почти парит, видит миллиарды звезд, блестящих, как фольга от конфеты, ярких, словно само солнце жжет ей глаза. Ведьма возносится все выше и выше, распадаясь на молекулы и атомы. Это чистая магия, это гольное единение, это что-то пьянящее и бесконечно свободное. И дух ее мечется, ищет Пьетро в этой бесконечной веренице мертвых звезд. Ванда… Сначала девушка думает, что ей послышалось. Что собственное воображение и ярое желание играют с ней плохую шутку. Но тихий голос, вкрадчивый, приходящий откуда-то издалека, повторяет ее имя, будто смакуя, тяня звуки и буквы. Ванда… Голос отражается от сводчатых стен старой церкви. И ангелы на витражах поют. У Максимофф сердце бьется быстро-быстро. Она вскакивает на ноги, оглядывается, вертит головой в поисках источника этого сладкого, дурманящего голоса, будто принадлежащего высшему существу, но кажущемуся таким болезненно знакомым, даже родным. У Ванды дрожат руки, и она сжимает их в кулак. И глаза блестящие, красным наливающиеся. Ванда… — Пьетро, это ты? Вопрос отлетает к самому своду, невысокому и приземистому, как и все кругом. Женский голос эхом отражается от стен, разносится по всему помещению, тревожа тишину и пустоту грузного, тяжелого воздуха. Мир молчит. Не отзывается. Ванда чувствует незнакомое доселе волнение. Сколько месяцев она ходит в эту церковь, взывает к иным мирам, ищет след родного брата во тьме, рискует, все больше погружается в хаос и магию, чувствует, как все ее жилы единятся с рдяными нитями, сливаются с ними, пронизывают всю ее плоть, но никто и никогда до сегодняшнего дня не отвечал ей.

Качели скрипят на ветру. Ржавые, с облупившейся светло-желтой краской. На детской площадке никого нет. Ветер поднялся слишком сильный, и заботливые мамаши забрали своих чад по домам. Девочка в красной куртке и джинсовом комбинезоне забирается на качель, хватается тонкими ручонками за железные прутья и смотрит прямо на мальчишку с пепельными волосами.

- Покатай меня, Пьетро.

Брат поднимает глаза на небо. Он в светло-голубой куртке, застегнутой под горло, и потертых джинсах.

- Дождь скоро пойдет. Промокнем же, — замечает мальчик не по-детски рассудительным тоном.

- Пьетро! — возмущается девочка и от нетерпения подпрыгивает на месте.

Мальчик смотрит на свою сестру и вдруг улыбается. Он подходит к ней сзади, берется за железный прут чуть выше руки Ванды и начинает раскачивать возмущающийся скрипом металл. Ванде бьет ветер в лицо. И она начинает вдруг так заливисто хохотать.

Пьетро всегда исполнял ее желания, будь им семь лет, одиннадцать, шестнадцать или двадцать. Пьетро всегда был рядом. А теперь его нет.

Ванда проводит много времени с Виженом. Так получается. С ним легко. Он не спрашивает, не говорит, не задает неуместных вопросов, не интересуется, как она себя чувствует, чем занимается и что думает делать в будущем. Землю спасать. Вот так бы ответила Ванда. Только Вижен молчит, взирает на нее своими нечеловеческими глазами, вырезанными на лиловом лице. Робот. Максимофф это знает. Но почему тогда ей кажется, что этот робот понимает ее гораздо лучше, чем все окружающие люди? Вектор ее жизни смещается, крушит планы и надежды. Давно уже. Ванда тщательно облизывает ложку, соскребая остатки мороженого, когда они с Виженом сидят в кафе в июльское воскресенье. Странная же они парочка. Андроид, сложивший свои руки на столе, словно первоклашка за партой. И она, бледная, несмотря на жгучее солнце, накрывшее всю Америку, с черными волосами, детским кулоном на шее — подарок отца когда-то, — в красной одежде и тяжелых ботинках на ногах. Ванда скребет по стенкам мороженицы, отправляет в рот тающую сладость. А Вижен разглядывает ее. Спокойно и невозмутимо. Не как диковинную игрушку, не как странного человека, а как девушку, которая ему интересна. Ванда это чувствует. Отодвигает съеденное мороженое и поднимает глаза. Она говорит ему пойдем молча, и ножки двух стульев скрипят по полу. Они расплачиваются за кассой под любопытным взглядом девушки в белом фартуке. Кассирша мило им улыбается, поставленным тоном повторяет заученную фразу о том, что их будут рады вновь видеть в своем заведении. Ванда даже не кивает, забирая сдачу. Вижен же следует за ней. Этот город привык к супергероям и крутым разборкам в стиле Мстителей. Нью-Йорк — город контрастов, людей, видевших многое. Передовой город, яркий и самобытный. Такой, какой Ванде уже не стать. Они с Виженом спускаются к одному из пляжей. Ванда бредет, загребая ногами песок, не поднимает взгляда. Вижен земли практически не касается. Девушка смотрит вперед, думает. Оно вышло почти нечаянно, так, что она даже и не заметила, как создание в прошлом когда-то ненавистного Тони Старка садится рядом с ней, листает в молчании книги. Какая-то классическая литература, как поняла Максимофф, скосив пару раз глаза на измятую обложку. Робот постигает мир. И если все архивы человеческих знаний ему доступны, то чувства и эмоции — это то, что он пока понять не в силах. Ванда знает это, потому что читает его мысли. Это так странно — видеть робота изнутри. Не провода, металл и органику, из которых он спаян и собран, а то, что у людей зовут душой. У Вижена эта душа есть. Еще молодая, даже сырая и зеленая. Ванда чувствует ее колебания и вибрации. Теплые, тонкие, созерцательные. Ванда поворачивает голову и долго смотрит на лилового андроида. Странный он, но рядом с ним ей так покойно. В раннее утро июльского воскресенья на пляже почти никого нет. Лишь по самой кромке воды проносится немецкая овчарка, и из-под ее сильных лап летят соленые брызги. Поводок тащится за животным. Чуть поодаль кричит хозяин, зовет пса, но овчарка резвится, высунув язык, гоняет чаек, и те взлетают с возмущенными криками. Ванда смотрит на биение жизни с безразличным выражением лица. Она опустошена и раздавлена, она выжата до последней капли крови. В ней нет ничего, что бы этот мир мог тронуть. Вижен смотрит на пса озадаченно и несколько недоуменно. Робот не понимает причину такого истого и безудержного веселья. Одновременно такой сложный и простой — он все никак не может постичь безыскусную суть жизни. И Ванда — совсем не та, кто ему ее объяснит. Она мертвая. Все в ней мертво. Умерло и не желает возрождаться. Максимофф замечает одинокую ржавую качель, стоящую в нескольких шагах от воды. Ее основание проржавело особенно сильно, за толстые железные прутья зацепились высушенные солнцем водоросли. Видимо, прилив омывает сталь, оставляет свои дары и уходит обратно в море. Ванда останавливается и долго смотрит на качель. И глаза у нее такие страшные, будто увидела призрака давно минувших дней, поросших тенетами воспоминаний. Девушка вздыхает, несколько обреченно и устало, словно не может более бороться с тем, что ест и подтачивает ее изнутри. Она лишь обнимает себя руками, поправляет шаль и уверенным, даже решительным шагом идет к качели. Когда Ванда садится на нее, железо скрипит. Вижен смотрит на девушку таким же озадаченным взглядом, с которым наблюдал за немецкой овчаркой. Максимофф виском прислоняется к холодному пруту и прикрывает глаза, слушая, как вода мерно бьется о берег, и по всему пляжу разносится звонкий, радостный лай. — Ты можешь… — Ванда начинает хрипло, прокашливается, закусывает на мгновение губу, — ты можешь, — повторяет она, — покачать меня? Ну как это делают другие люди, там взрослые со своими детьми, — и смотрит на него с надеждой, что он понял ее скомканное и смущенное объяснение. — Если не понимаешь о чем я, то, пожалуйста, погугли, — говорит она. И уголки ее губ едва-едва дергаются. Это ведь забавно — сама идея о том, чтобы гуглить, как качать на качелях. Вижен подходит к ней совершенно бесшумно. Его рука ложится на ржавое железо. Так похожая на человеческую, с жилами под лиловой кожей, сильная, мужская. Ванда рассматривает его по-мужски изящные пальцы. У робота красивые руки. Это открытие кажется ей каким-то неуместным. Она отводит взгляд, метущийся и темный, и смотрит на море. На белую пену у берега, на рябь волн. Чувствует, как ветер лохматит ее волосы, слышит, как скрипит качель от первого движения сильной руки, как красная шаль облепляет женские плечи. Вижен качает Ванду медленно и долго. А она просто сидит, вновь прислонившись виском к холодному железу, смотря на девственно-прекрасное море. Рыдания приходят позже. Когда скрип качели, тихий и мерный, становится привычным, когда темные пряди цепляются за ресницы, и кулон на шее вспыхивает ярко-алым. Ванда сгибается пополам резко, словно подрубленное деревцо. Скрип ржавого железа тут же прекращается — Вижен замирает, смотрит на девушку. Она плачет тихо, едва слышно, ощущая, как слезы текут по щекам, размазывают черную тушь. Ее начинает трясти, тремор рождается в самой груди, идет от сердца. Ванда не поднимает голову от колен, лишь плечи ее остро и болезненно вздрагивают. Она плачет больно, рыдает так, что дерет горло, воет, словно раненое животное. Ей пусто, так пусто, столь бесконечно одиноко, что все внутри кажется выжженной пустыней. Ванда зажимает уши руками, только чтобы не слышать биение сердца этого мира: плеск волн, людские голоса, лай собаки, крики чаек, вой ветра. Девушка не произносит ни слова. Она просто плачет, сгорбленная и потерянная, разбитая на мельчайшие осколки, не сумевшая себя собрать. Вижен знает, что Ванда рыдает по брату, рыдает так, как можно рыдать лишь по самому близкому и дорогому человеку. — Я так… — Ванда раскрывает рот, захлебывается эмоциями и слезами, — я так хочу к нему… — слова переходят в вой, в икоту, в бесконечную боль и оглушающее ничто за грудиной. Максимофф плачет долго. Наверное, слишком долго для человека. Но в ней скопилось так много ядовитых эмоций, так много страха и острого одиночества. Ванда начинает успокаиваться лишь тогда, когда вдруг совершенно неожиданно чувствует на своем плече теплую руку. У робота мягкая ладонь, ласково сжимающая женское плечо. Девушка поворачивает голову, несколько удивленно смотрит на Вижена. У нее черная кожа от разводов туши и теней, приоткрытый рот, блестящие от слез глаза. Она разбита и раздавлена. Но его рука на ее плече делает мир чуть проще. Ванда лишь облизывает свои губы и смотрит так благодарно, что андроид уверен — он стал понимать людские эмоции чуть лучше, чем предыдущим днем. Ночью Ванда плохо спит. Она вообще плохо спит с того момента, как перестала чувствовать присутствие брата в этом мире. Ее потребность в нем так высока, что ее ломает, будто наркомана при отсутствии дозы. Девушка ворочается с боку на бок, меняет позы и смотрит в потолок стеклянными глазами. Вечером Клинт пытался шутить, пытался заставить ее улыбнуться. Он чувствует вину. Максимофф знает. Видела это в тех образах, что рождает его сознание. И сожаление он чувствует. И даже боль. Но Клинт Бартон не виноват. Ванда закрывает глаза и все-таки забывается тревожным сном. И тогда вновь приходит он. Этот таинственный, манящий голос. Голос ведет ее тайными тропами миров, туда, как можно выше, как можно дальше от Земли. И ведьма следует за ним. Голос обволакивает, лишает воли, подчиняет себе. Максимофф заворожена им, она доверяет ему, хотя в груди треплется саднящее чувство, предупреждение об опасности. Но Ванда, словно девочка-сладкоежка, которой посыпали дорогу крошками шоколада. Она идет, и не боится, и не медлит. Она отпускает себя в долгожданный полет, ощущая, как возносится так высоко, где никогда не была. Голос показывает ей миры. Чуждые, диковинные, удивительные, те, о которых она никогда не думала. Голос приводит ее в золотой город, где на небе несколько планет, где косой луч неведанного светила прорезает девственно-розовыми всполохами небо. Голос ведет Ванду по мосту, сотканному из радуги, по дворцовым палатам к трону верховного правителя, и дальше, и выше. Голос показывает ей миллиарды звезд, огромную Галактику, все расширяющуюся и расширяющуюся. Пестрые звезды кружат нестройным рядом, то вспыхивают, то затихают. Ванда видит голову великана, служащую космической станцией. Ванда видит инопланетные корабли и существ диковинных рас. Земля давно исчезла, оставив лишь бескрайний Космос. А голос зовет ее, и Максимофф стремительно летит вниз, оказываясь в царстве льда и холода, где острыми и неприветливыми хребтами врезаются в небо ледяные пики. И ее, бескровного призрака, морозит снег и синий хрусталь под ногами. Ванда слышит далекий рев древнего чудища. И сердце ее бьется в груди. Живое, трепещущее, зовущее ее домой. Девушка резко распахивает глаза, садится в постели, хватая ртом воздух, стараясь отдышаться. И руки бьет крупной дрожью, просто ходуном ходят. Я знаю, что ты чувствуешь. Эхо отражается от стен, заставляет вздрагивать. Ванда так широко раскрывает глаза, магию на кончиках пальцев сосредотачивает. Она знает, что ей не мнится, что сны реальны, что душа ее была так далеко, что ее провели тропами, по которым не ходил ни один смертный. Живая сила алой магии бьется в ее ладони. Девушка понимает, что ей страшно. Я могу забрать твою боль… боль… боль… Голос то набирает силу, то гаснет, то вспыхивает еще сильнее, разносясь по всей комнате. Максимофф вертит головой, пытаясь уловить источник звука. Но голос бесплотен, как бесплотен и его обладатель. Ванде хочется закричать, приказать призраку появиться, выйти из тени, взглянуть ему в глаза. У меня тоже был брат. Брат, которого я потерял. Смерть и предательство так схожи. — Кто ты такой? Она шепчет, зная, что кричать не надо. Напуганная и одурманенная существом нездешним, всесильным, пришельцем из иного мира, могущественным и пугающим ее так, что магия ее сгустками собирается, цвет на темно-бордовый меняет. Ванда вжимается в спинку кровати. Но отчего-то знает, что существо не появится здесь. Если бы могло, то давно бы возникло, забрало, что так хочет. Девушка отчего-то вспоминает Вижена и его теплую руку на своем плече. И тогда на мгновение становится покойнее и легче. Я любил своего брата, как и ты любила своего. Я понимаю тебя, Ванда Максимофф. Я хочу тебе помочь. Пусти меня. Дай раскрыться. Я помогу, Ванда, помогу… Голос замолкает, прерывается, а потом нарастает с новой силой. Ты взывала ко мне раз за разом, и я тебя услышал, почувствовал твою боль и пришел взять ее. Не мучайся больше. Подари мне то, что гложет тебя. Отдай свой дар, ведьма. Отдай. — Как мне называть тебя? Комната наполняется тишиной. Ванда слышит, как по улице проезжает одинокая машина, шумя двигателями, слышит мяуканье котов под соседним окном, далекие звуки ночного концерта. Ей кажется, что голос ушел, унес с собой тайну своего имени и происхождения. Ванда сжимает голову руками. Ей это все мнится, кажется и чудится. Она сходит с ума, видит призраков, слышит голоса, существует на грани реальности. Может это все ее магия? Может она теряет контроль? — Зови меня трикстером, — раздается над самым ухом столь отчетливо и ясно, что Максимофф резко вскрикивает, подскакивая на месте. Она уверена, что незнакомец был здесь. На слепое мгновение прорвался сквозь завесу, сковывающую миры, обрел плоть в ее простецкой комнате на базе Мстителей. Если бы она подняла голову, то различила бы его заостренные черты лица и холодную, нелюдскую красоту. Ванда глядит на противоположенную стену широко распахнутыми глазами. Острый вкус неизвестности и любопытства пронзает ее всю. И надежда вспыхивает в ее погасшем взгляде. Незнакомец вел речи о Пьетро.

- Я не умею целоваться, — говорит Ванде шестнадцатилетний Пьетро. — Совершенно.

Сестра изгибает бровь дугой, насмешливо смотрит на брата.

- Тебя это волнует?

- Угу, — протягивает он.

- Хочешь, научу?

Ванда и Пьетро смотрят друг другу в глаза. Внимательно и пристально. Каждый из них знает, что это — неправильно. Богам не понравится, люди осудят. Сестра улыбается, тепло и сладко, так, как умеет она одна. Пьетро ухмыляется, отколупывая ногтем краску со старого стола, стоящего в их импровизированном жилище в родной Заковии.

У Ванды мягкие губы. Юноше нравится мять их своим ртом. Сестра смеется ему в губы, пытается отвернуть лицо, но Пьетро обхватывает ее обеими руками, накрывает ее щеки своими большими ладонями. Они целуются долго и с наслаждением. Ванде не надо ничему учить Пьетро. С ней у него получается само собой, легко и естественно. И так было всегда и во всем. В поцелуях, в сексе, в словах, во взгляде, в действиях, в решениях, даже в боли и потерях. Есть лишь одна потеря, с которой они не справились — потеря одного из них.

Ванда смеется. У нее чистый, звонкий, все еще девичий смех. Никто давно не слышал, как она смеется. Но Ванда смеется громко, заливается неподдельным хохотом, сидя на диване в центральном зале штаба Мстителей, все с той же присущей ей аристократической бледностью и высоким конским хвостом, в который стянуты ее иссиня-черные пряди. Она прикрывает рот рукой и продолжает смеяться. У нее блестят глаза. Вижен, кажется, вот-вот проявит обиду на своем точеном, совершенном лице. Из широко распахнутого окна врываются звуки улицы, неугомонной и быстрой, как сама жизнь. У Максимофф вздрагивают плечи, легко и непринужденно. Вижен никогда не слышал такого заразительного смеха. Он вообще не думал, что эта девушка, сотканная из боли, отчаяния и колоссальной пустоты вместо сердца, умеет смеяться. Сияющая Ванда Максимофф нравится ему больше той опустошенной и дошедшей до края девочки. Вижену приятно, что он так ее рассмешил. Хотя не совсем понимает причины. Поэтому вежливо улыбается и вопрошающе смотрит на ведьму с горящими глазами. Красивая, красивая до неприличия порочной, развратной красотой. — Прости, — выдавливает Ванда. — Я не хотела тебя обидеть. Просто ты такой забавный. — Что ты, — тут же отзывается Вижен. — Мне нравится твой смех, Ванда. Ты красиво смеешься. Девушка смотрит на него внимательно, искра проказы мелькает в ее карих глазах, та самая искра, которую так хорошо знал Пьетро, которая, как думалось его сестре, ушла после смерти брата навсегда. Но вот она сидит в большом зале на мягком диване, мир глядит на нее сквозь огромные стеклянные окна во все стены, а она чувствует такой знакомый прилив безудержного, совершенно человеческого веселья. И причина тому совсем не Пьетро. И это странно. — Изобрази еще раз, — просит она, взбивая рукой подушку и устраиваясь удобнее, подпирая ладонью голову. Вижен лишь кивает. Ему и Ванде стало легче. Стало легче, когда из нее ушла ядовитая боль, вытекла вместе со слезами. Они даже говорить стали, и андроид поделился с девушкой тем, что его так волновало. Он хочет стать человечнее, гуманнее, хочет лучше понимать людей, их эмоции, их чувства, мотивы их поступков — эмпатия. Он хочет стать человеком настолько максимально, насколько это возможно. Ванда слушала его внимательно, кивала время от времени, отмороженная, оттаявшая, постепенно отпускающая свое прошлое, въевшееся в ее плоть корнями. Мужчина видел это по ее большим, выразительным глазам, где было место магии и тоске. Ванда тосковала по своему брату со страшной силой, силой, которая чуть ли не буквально ломала ей кости. И если его неуклюжие попытки в познании человеческой натуры могут так смешить ее, то он готов быть круглосуточным клоуном ее цирка. Робот не знает, откуда это в нем. Ему просто хочется, чтобы эта девушка улыбалась, как можно чаще. Вижен изображает манеру речи Тони Старка, его выразительную жестикуляцию, бахвальство и самолюбование. Ванда смеется вновь. Вижен изображает слишком серьезного, ставившего превыше всего долг перед родиной Стива Роджерса. Ванда хлопает в ладони, громко и звонко. Вижен сводит брови на манер Клинта Бартона и пытается подражать ему в каждом движении. Ванда все продолжает улыбаться, дивясь тому, что ее попытка научить андроида лучше понимать людей привела к тому, что они занялись пародированием, чистым подражанием. Максимофф задумалась, а потом предложила вжиться в людские образы, изобразить разные характеры, поставить себя на место других. И никто лучше собственных друзей, таких близких и знакомых им людей, ни Ванде, ни Вижену в голову не пришел. Диван прогибается от веса робота. Ванда смотрит на мужчину внимательно, едва склоняет голову, и черные пряди каскадом скользят по ее спине. С улицы приходит запах города и бешеной жизни. Там — люди. Пестрые, разноцветные, непохожие друг на друга. А здесь они двое. Уроды, наверное, для привычного и обыденного мира. Фрики без дома и души. Так, плохие эксперименты плохих ученых. Вижен перехватывает взгляд Ванды, а девушка давит в себе странное желание коснуться его лиловой, такой красивой кожи. Необычный цвет. Нечеловеческий. Но робот теплый. У него человеческое тепло. Ванда повторяет это себе время от времени, словно боится забыть. — Ванда, — протягивает Вижен ее имя, и у него это выходит чуть дольше, чем вышло бы у человека, — какие чувства можно испытывать? Какие они вообще бывают? Я еще не всем научился давать определение. Это сложно. Быть человеком — это совсем не просто, — добавляет он. Максимофф молчит. Она трогает кулон на своей шее, теребит его пальцами, смотрит в окно, словно размышляя о том, что можно сказать этому роботу, чтобы он понял. Насколько можно ему довериться. Ее гнетет так многое, так многое, что хочется облечь в слова. Простые, безыскусные, где-то рваные. Ей хочется говорить о чувствах. А он просит о них рассказать. И Ванда решается. — Любовь бывает разной, — тихо произносит девушка. — Исцеляющей и разлагающей. Любовь может дарить счастье или вырывать сердце. Она может быть лицемерной сукой, а может и сущим ангелом. Моя любовь мне лицемерит, — Ванда хмыкает, но продолжает. — Страх может парализовывать или дарить свободу. Он может внушать сущий ужас и награждать силами, — и в речи ее Вижен чувствует какую-то подспудную правду. Ванда вспоминает голос из снов, трикстера в своей спальне. — Страх — опасное оружие. Опаснее него лишь вера. — Максимофф поворачивает голову к Вижену. — А есть еще симпатия. Она полна тепла и расположения. Она — это то, что ты вызываешь во мне. Ванда не лжет, не лукавит и не лицемерит. Она говорит ту правду, что есть в ее сердце. Потребуются года, чтобы вырвать оттуда Пьетро. Она долго будет ходить в полуразрушенную церквушку и ждать голос ночами, чтобы просто стать ближе к брату. Но Ванда знает, что андроид с лиловой кожей перестал быть просто куском спаянного металла и органики. Он — это нечто большее. Не совсем человек, но и не призрак ее мира. В ее мире он обрел плоть, пусть и странного цвета. Ванда хочет видеть его в своей реальности, сотканной из магии, одиночества и боли. Вторым номером. После брата. Но сказать об этом Вижену — слишком жестоко. Вся ирония состоит в том, что он, скорее всего, не поймет ее бесчеловечной шутки. Поэтому Ванда шепчет домыслами и туманами, поэтому говорит о том, что есть в ее сердце. И когда-нибудь — она обещает — когда-нибудь для Вижена там станет чуть больше места. Потому что он заслуживает этого. Мужчина уходит, оставляя ее одну, сидящую все в той же позе, не слышащую, как хлопнули входные двери. Это Тони Старк вернулся, и его дорогая модная машина застыла перед крыльцом штаба, чиркнув шинами по асфальту. И запах новой резины доносится до носа Ванды. И лишь тогда девушка вздрагивает и поднимает глаза. Тони салютует ей, говорит о каких-то новых разработках «Щ.И.Т.а», поднимается на второй этаж, оправляя манжеты своей рубашки от модного дизайнера, имя которого Максимофф совсем не интересно. Она провожает Старка рассеянным взглядом, думая о том, что прошло то время, когда он вызывал в ней лютую ненависть. Испарилось оно, как испаряется в этом мире многое. Таков порядок вещей. Ночью Ванда в одной тонкой ситцевой рубашке стоит у распахнутого окна. Легкий ветер колышет узорные занавески и материю небесно-голубого цвета, струящуюся по женскому телу. Ванда ждет. Она знает, что он придет. Он всегда приходит. Говорит с ней о брате — своем и ее, — шепчет о далеких мирах, и она, закрывая глаза, вспоминает все, что он ей показывал. Девушке кажется, что она видела Асгард и Ётунхейм. Это всего лишь подспудное чувство в груди, которое может оказаться мороком и ложью. Голос иногда обретает призрачную плоть, и что-то серебрится в воздухе. Ванда не знает, зачем трикстер приходит к ней, зачем говорит с ней, зачем вселяет надежду. Эту глупую, ложную надежду ведьмы, вздумавшей играть со смертью. Девушка знает, что голос хочет в их мир, хочет прорваться сквозь барьер, который его не пускает, барьер, возведенный кем-то крайне искусным. Ванда почти перестает бояться этого незнакомца с вкрадчивым голосом и сладкими речами. Он приходит после полуночи, а она все не отходит от окна, хотя кожа ее покрывается мурашками. Ванда смотрит на блестящую белым светом Луну. У Ванды слезятся глаза, и она прикрывает их на слепое мгновение. Ночами тоска по Пьетро усиливается. Рядом нет Вижена, который дарит ей покой. Лишь неизвестный трикстер, который только усиливает ее тревогу. — Ты плачешь, — говорит голос. И она не вздрагивает, уже привыкнув к тому, что он звучит над самым ухом, будто его обладатель совсем рядом. — Я хочу увидеть Пьетро, — шепчет она, выпуская демонов наружу, позволяя поглотить свое сердце, дозволяя боли впиться стальными клыками в собственную плоть. — Я очень хочу увидеть Пьетро, — повторяет она. Ванда всегда знала, что это произойдет. Что голос захочет ее магии, что трикстер прикоснется к ней, и она это почувствует. В этом существе клубится невиданная сила, гораздо большая, гораздо мощная, чем у нее. Ванда ощущает холодные губы на своей шее и вздрагивает от странных, сковывающих ее чувств. Словно набрасывают тонкую пелену, завесу, отделяющую ее от реального мира. Она дрожит в незнакомых, уверенных руках. Губы исследуют ее шею, пальцы гладят лицо. Ванда не открывает глаз, чтобы сохранить иллюзию присутствия. Незнакомец — фантом. Он здесь и не здесь. Она слышит его голос, чувствует прикосновения, но знает, что не увидит его. Тонкие лямки ночной рубашки скользят с покатых плеч, ткань обнажает родинки на правой лопатке, которые тут же находят все те же холодные губы. Материя скатывается к ее ногам. Ванда выдыхает, дрожит, боится и предвкушает. Пустить его в свое тело, в свою душу. Чтобы забрал боль, чтобы очистил ее, чтобы дал то, чего она так жаждет. Через плоть и кровь, через слияние мужчины и женщины, тот самый древнейший природный ритуал, единый для всех миров. Ванда готова. Она трепещет, ощущая все эти невесомые, легкие поцелуи на своей груди, животе, бедрах, когда холодная ткань простыни ласкает ей спину. Она ерзает, неуверенно елозит, когда ноги ее разводят невидимые руки. Трикстер погружается в нее легко, скользит внутрь, заполняя девушку собой, даря чувство цельности, того, что она не испытывала со смерти Пьетро. Это вышибает землю из-под ног. И с каждым движением тело на ней наливается силой и видимыми очертаниями. С каждым толчком он отбирает алую магию, струящуюся в ее жилах, впитывает, а она дарит ее безвозмездно, отдает с легким вскриком с губ. И когда черты лица трикстера проясняются, становятся такими явными, Ванда понимает, что он опасен и красив. Длинные черные волосы, щекочущие ей пальцы и ладони, узкие губы цвета льда, бледная кожа, совсем как у нее, и глаза-иглы, горящие яростным, снедающим огнем. Когда мужчина на ней и в ней делает последнее движение, вместе со стоном с губ приходит узнавание и осознание. Глаза Ванды расширяются, и она раскрывает рот. — Локи… Ей бы испугаться, но вместо этого горло душит смех. Она поверила богу лжи и обмана, сводному брату Тора, лицемеру и ублюдку, тому, кто никогда не вернет ей брата. Сказка в ее уши. А она так отчаянно, так сильно хотела верить, что была слепа и глупа. Локи смотрит на нее внимательно, и губы его искривляются в косой, победной усмешке. — Умница моя, — хитро и так сладко произносит он Ванде на ухо, оставляет мягкий, почти отеческий поцелуй на виске и выскальзывает из ее тела, лишенного магии ровно наполовину. Максимофф смотрит на того, кого они называют богом. На его ленивые, опасные движения, когда такого знакомого зеленого цвета сукно материализуется на нем. Ей бы устрашиться, возопить, осознать, что она натворила, кого пустила в мир людей. Но в ее душе пустота. И еще злость на себя за веру в глупость. — Ты мне лгал, — говорит она, подтягивая к себе ноги и пряча обнаженную грудь за измятой простыней. — Я лгу всем, смертная. Такова моя натура. Да и скуку это развевает, не находишь? — Ты мне лгал, — повторяет она. Локи встряхивает руками, оправляя на себе знакомые одежды, и переводит взгляд на Ванду. — Я тебе лгал, — повторяет он. — И солгал бы еще раз, если бы мне это было выгодно. Он исчезает так же просто, как и появляется. Растворяется в тени, будто призрак, оставляет после себя едва уловимый запах на коже Ванды да влагу между ног. Девушка кусает губы, смотрит в одну точку. И все никак не может осознать, что она сделала, чему позволила случиться. Ее мысли, образы в голове вращаются вокруг одной простой истины — Пьетро не вернуть. Он ушел, исчез, растворился во мраке бытия, бросил ее одну, оставил без поддержки и опоры. — Ты мне лгал! Ванда кричит, алые сгустки срываются с ее пальцев. Но Локи высосал ее магию, оставив ей ровно столько, чтобы она могла существовать. Мелкая, никчемная, поруганная, с сочащейся дырой в груди. Это все она. Даже не Локи. Магия восстановится. Ванда знает. Пройдет несколько часов, и ладони ее заполыхают огнем и жаром. Максимофф обхватывает голову руками. Она пустила Локи в этот мир. А он отобрал у нее последнюю надежду. Жестоко и беспощадно, на свой лиходейский, плутовской манер.

- Ты нравишься Вижену.

Ванда хмурится, сводя брови и строго смотря на своего брата.

- Я серьезно. Он тебя разглядывает. Не так, как всех нас.

Максимофф дергает собачку на замке куртки, красной, как и ее атласная магия с пальцев. Пьетро ерошит свои пепельные волосы и смотрит на часы. Скоро вылет. Скоро финал истории Альтрона. Либо он, либо они. Туда, в Заковию, где когда-то их дом был напичкан бомбами с буквами «Старк».

- Я попрошу его о том, чтобы он позаботился о тебе, если со мной что-то случится. Я думаю, что Вижен не будет против.

И тогда Ванда говорит:

- Пьетро, — мужчина смотрит сестре в глаза, — пообещай мне, — рьяно произносит она, делая шаг к нему, — пообещай, здесь, сейчас, поклянись, — и еще ближе, так близко, что можно коснуться руками его лица, — что мы оба вернемся. Ты и я. Как было всегда.

Пьетро смотрит на родное встревоженное лицо одно короткое мгновение, проводит пальцами по теплой сестринской щеке, а потом прижимает Ванду к себе. Крепко так, стискивает в объятиях и шепчет, обдавая горячим дыханием ее висок:

- Обещаю. Я тебе обещаю. Так и будет.

И тогда Пьетро Максимофф единственный раз в своей жизни лжет родной сестре.

Ванда приходит в старенькую, покосившуюся церквушку спустя месяц. Цветные витражи взирают на нее обвинительно и покинуто, ангелы на них отворачивают свои головы. Максимофф кусает губу до крови, шевелит ртом, зовет монстра из своих снов. У нее дрожат руки. И дрожь эта не проходит. Она копит силу, магию и взывает, и взывает. К нему. К асгардскому богу, к лгуну и обманщику, к Локи. Она знает, что он слышит ее. Между ними — прочная связь. Потому что именно ее атласные нити помогли ему явиться в этот мир. Ванда не знает, что задумал Локи. И не хочет знать. Она всего лишь пришла требовать свое. Девушка вертится на месте, задирает голову, закрывает глаза и зовет, зовет, зовет. — Ты так бледна, — голос приходит с правой стороны, и Ванда резко раскрывает глаза, поворачивая голову. — И худа, — добавляет Локи, лениво опираясь о стену, улыбаясь уже знакомым движением губ, и глаза вспыхивают лиходейским огнем. — Верни, — шепчет Ванда. — Верни его! Сейчас же! — она срывается на хриплый крик, давится кашлем и вновь повторяет: — верни. Я хочу, чтобы ты его вернул. Ты ведь бог, — ядовито бросает она, — ты ведь можешь. — Кого, Ванда? — задает Локи простой вопрос, а она взрывается. Ее подкашивают острые, болезненные рыдания, распирающие грудь изнутри. Ванда падает на холодный камень знакомой церквушки, ощущая, как сдирает кожу с коленей и ладоней. Мир перед глазами пляшет размытым пятном. Максимофф вздрагивает всем телом, стоя на четвереньках у ног Локи. Только вот бог почему-то не улыбается. Ванда воет, словно раненый зверь, захлебывается слезами и икотой. Этот плач похож на тот, что был на берегу моря. Разница одна: тогда она получила свое освобождение, легкость, почти смирение, сейчас же ее рыдания — сплошная боль и безнадежность, тусклый мир без света в конце тоннеля. — Верни, — она вскидывает голову. — Молю. — Кого из них, Ванда? — Ты не можешь вернуть мне брата, — шепчет она трясущимися губами на блестящем от слез и соли лице, — я знаю. Никто не может. Верни мне Вижена. Господи, пожалуйста, верни его. Она скрючивается на полу торчащими лопатками, острыми локтями и колкими коленями — хрупкий сосуд для души. Локи смотрит на нее и думает о том, как ничтожны люди, как легко с ними играть, как просто забавляться. Но Ванда страдает так сильно, что даже он сжимает свои бескровные губы в тонкую линию. Вижен погиб на последнем задании Мстителей. Погиб как настоящий герой. После него осталась лишь покореженная груда металла, дымящаяся и воняющая горелым железом. Ванда молчала долго, так долго, что стало страшно. Ванда пришла просить того, кого ненавидит. И вся ее слабость перед ним, обнаженная, раскрытая душа, и такая острая боль, что можно порезаться. Локи кивает незаметно для себя. — Хорошо. — Что? — она голову поворачивает, подставляет мужскому взгляду свое опухшее от слез лицо. — Я верну его тебе, девочка. Верну. Это я сделать в силах. Локи возвращает Вижена спустя несколько дней, когда Тони Старк собирает новую модель андроида. Ванда истерично улыбается, когда видит обновленный цвет кожи Вижена. Красный. Вижен открывает глаза тогда, когда этого никто не ждет, кроме Ванды. Тони Старк фыркает, бормочет о магии и странных небылицах. Вижен же смотрит только на Ванду. Она бросается ему на шею, словно вихрь, обнимает, чувствуя, что это все тот же человек, с которым она так много говорила, которому так часто смотрела в глаза, который заставил ее смеяться, легко и беззаботно, как в детстве. Да, человек. Она повторяет это про себя. Человек. Вижен — это человек, пусть плоть его железная. Мужчина несмело прижимает ее к себе, гладит твердой, теплой рукой по спине. Ванда жмурится, Ванда шепчет слова благодарности, Ванда говорит спасибо Локи.