несколько слов о прощении.

|maybeshewill – relative minors| Дункан напуганной, но яркой и щедрой птицей принес небесный огонь в не знавшее тепла сердце Перри, однако в итоге, раненный чужими насмешками, упал на истоптанную грубыми ботинками дорожку возле дома Фоли и оставил после себя, как напоминание о совершенных ошибках, желтые цветы зверобоя, пустившие корни слева в груди Перри. И Перри было больно. Все внутри ныло. Боль не давала нормально спать, есть, жить. Растение разрасталось и густыми кустарниками заполняло все тело. Мелкие бутоны по ночам распускались в легких и мешали снабжать организм кислородом. Соленная вода оставалась темными пятнами на подушке, в которую Перри зарывался лицом, часто и хрипло дыша, пока не наступал рассвет и солнце не касалось светлой кожи. Рассеянность и усталость после самоуничижительных бессонных ночей снижали качество работы Перри и коробили отца. Раздражение родителя синими и фиолетовыми ирисами расцветало на ребрах парня и слезами застывало в глазах матери. Но это еще можно было стерпеть, потому что физическая боль - ничто, а тело человеческое - звездная, но всего лишь пыль. Поэтому большее страдание причиняло то, что он уже более двух недель не видел Дункана и понятия не имел, как тот себя чувствует после гибели белой, нелепой, но все же дорогой его хрупкому и доброму сердцу птицы. Перри пытался пробиться к нему через баррикады отеческой защиты и заботы, но все было напрасно. Эдгар Мадж был непоколебим, как тысячелистник, о стебель которого можно порезать ладони, но не сорвать зонтиком выросший белоснежный букет. Только если с корнями, крепко оплетающими чернозем, беспощадно выдрать из земли и оставить погибать, потому что кому нужны грязные цветы? После неудачных попыток, взывающих к рассудку Эдгара, потеряв терпение и будто сорвавшись с цепи, Перри решил идти на пролом, но был пойман за пояс Маджем-старшим. Слабый на вид мужчина уложил крепкого парня на лопатки, стряхнул с себя сухую траву, дорожную пыль и мелкий сор, во время возни на земле зацепившийся за брюки, и, с долей раздражения и жалости взглянув на Фоли, отправился в дом. Перри не хотел вставать. Усталость неожиданно заполнила до краев, и сил не осталось, и вина тяжелым камнем придавила к земле. Но состояние это длилось недолго. Если не прийти вовремя, отец снова будет в ярости, и не избежать вновь разбитой губы и рассеченной брови. Хотя это казалось в тот момент самым правильным, заслуженным. Поэтому Перри опоздал. Вернулся ночью и, как бывает по закону Мерфи, столкнулся с пьяным родителем лоб в лоб. Вкус крови во рту и яростный шепот отцу в лицо: "Я тебя ненавижу". Пыльные, поцарапанные ладони. Трава в волосах и на одежде. Яростное отцовское "выметайся". Перри бы с большой радостью ушел. Но куда? К якобы друзьям-отморозкам,­­ к которым никаких чувств, кроме свернувшегося в клубок у солнечного сплетения отвращения, не осталось? Так бывает. Все конечно. Иногда наступает время выбирать, и от принятия решения никуда не деться и не сбежать. Здесь и сейчас. Мы или он. Он или мы. Черт возьми, что за вопросы, конечно, Дункан. Собрав последние силы, Перри отправился к нему. Так тихо как будто бы никогда не бывало. Только стрекот кузнечиков, который невозможно было услышать из-за звона в ушах, разбавлял ночное безмолвие. Темно-синее далекое небо, усеянное звездами, бесконечным и завораживающим полотном простиралось над головою. Бледная луна обыкновенно равнодушная к трагедиям, разворачивающимся в жизнях людей, в этот раз не смогла сдержаться и освещала Перри дорогу. Парень думал, что ему придется стучать в окно в комнате Дункана всю ночь, но мальчик, свернувшийся калачиком на кровати, медленно и сонно повернулся и включил лампу. Увидев очертания Перри, он взъерошенным крапивником подлетел к балкону и открыл скрипучую дверь, с которой со смертью мамы начала облупляться краска. Вместе с хромающим Фоли в комнату проник свежий воздух, отдающий ароматом петрикора и гарью, как бывает после жары, продержавшейся весь день, но отступившей к ночи. Дункан с минуту смотрел на него своими болотными невинными глазами, в которых читалось удивление и легкий испуг. - Пошли, тебе, наверное, нужно умыться, - спохватившись, по темному коридору он проводил Перри в ванную, а сам пошел в смежную с ней кухню. Яркий свет начал резать глаза. Боль в ребрах была так невыносима, что невозможно было устоять на ногах, поэтому Перри сел на край ванны и начал мыть руки. От душистого мыла ссадины неприятно щипали. Дункан вернулся с бутылкой водки, ватой и пластырями. Только под холодным электрическим освещением Перри заметил, что на мальчике, кроме синих боксеров и очередной светло-серой футболки, ничего нет, и, если отбросить боль, ведь кто будет обращать на нее внимание, когда перед ним стоит восьмое чудо света, им можно было любоваться. К нему можно было протянуть свои уже чистые руки и коснуться его белой кожи. Притянуть его к себе и зарыться пальцами в его воробьиного цвета волосы. Но сначала... Перри кивнул на бутылку прославленного русскими напитка и, получив ее, бесцеремонно, как человек, больной алкоголизмом, начал пить из горла, пока Дункан не забрал алкоголь. Перри поморщился и закашлял. Горло обожгло, но это ничего. Однако с этим он мог справиться. Важнее то, что Дункан нахмурил брови и смотрел серьезно: "Еще один прокол, и я выгоню тебя отсюда". Нет, конечно, он бы никогда этого не сделал, этот странный мальчик-птица. Скромный и чистый. Теплый и уютный. Сильный и смелый. Вдруг скулу сильно защипало. - Что ты, блядь творишь? - неожиданно даже для себя разозлился Перри, отталкивая чужие руки от своего лица. - Дезинфицирую, - Дункан ссутулился еще больше, а казалось, что это невозможно. - Ты весь испачкался. Перри взял его за по-детски тонкое запястье, забрал покрасневший от крови кусок ваты и, бросив его в раковину, поднес кисть к собственной пораненной щеке. Фоли не заметил, как слезы дождем полились из глаз, разбиваясь о холодный кафельный пол. Все было потеряно и разбито. Он хотел убежать далеко, как бывало в детстве, и, спрятавшись под железной дорогой, мечтать о безопасном и свободном будущем. Дункан замялся на секунду, но сделал шаг вперед и встал между разведенными коленями парня. Перри уткнулся в его теплый живот и почувствовал ладонь на своем затылке, успокаивающую и будто бы прощающую ему все содеянное. Фоли проверил, заперта ли дверь комнаты мальчика, три раза, пока сам Дункан, наблюдая за его действиями, сидел на разворошенной постели. Когда Перри наконец начал раздеваться, на лице Маджа застыл страх. По нему было заметно, что он готов стать невидимым, сбежать или хотя бы просто сжаться в комок в уголке. - Я ничего тебе не сделаю, - Перри поспешил его успокоить. - Одежда грязная. Я не могу лечь в ней. - Можешь взять мою, - Дункан достал из полупустого шкафа легкие пижамные брюки, не отрывая глаз от пола, подал их парню и лег на кровать, повернувшись к стене. Одевшись, Перри поместился рядом, обнимая. - Ты когда-нибудь думал поцеловать меня? - отдающее перегаром дыхание обожгло макушку подростка, от которой едва заметно пахло лавандой. Дункан аккуратно повернулся, не выпутываясь из чужих объятий, и замер, как дикое красивое животное, почувствовавшее опасность. Перри был серьезен, но жестокость, таившаяся в чертах его лица, пропала. Дункан, потянувшись и мягкими сухими губами легко коснувшись губ Перри, развернулся обратно к стене. Почувствовав под ладонью ускорившееся сердцебиение мальчика, Фоли уснул.