Не так

Все идет совсем не так. Бокал небрежно наклонен и в свете пламени отливает рыжим. Теряются в темном узорчатом ворсе первые капли – и все вино стекает через край. Должно было выесть жизнь, а проест плешь на ковре. Все идет совсем не так. Ночь напролет визжит гитара и звенит расколоченное стекло, а наутро – наутро стоит тишина, и уснуть под нее ещё тяжелее, чем под шалые тягучие вопли в тон рычанию струн. Дверь не заперта – щелкнул вхолостую замок?.. – и можно выйти. Затишье такое, словно дом пустует, словно дом – сирота, а с окон сорвали резные рамы и выбили стекла, и утро щедро дышит в разворошенные проемы росой и прелыми листьями. Дом не пуст, но нем. Самое звонкое место – кухня – тоже молчит. Никто не балагурит, выбрасывая карты на усыпанный мукой стол, служанки не кружатся в обнимку с корзиной зелени, не плещется кипяток – и даже просыпанную ненароком крупу заметают неслышно. Дом нем и враждебен. Отовсюду калеными иглами топорщатся злые взгляды, засмотришься в ответ, дернешься не туда – колют быстро и коротко. Жгут. Иглы-иглы-иглы. – Соберано занят. Хуан. Яд на острие. – Не стучите в эту дверь, дор Рикардо, – тихим мурчанием, уж лучше – тишина. «Не стучите больше никогда». Дверь прихлопнута неплотно, будто наспех, а изнутри – ни звука. Недавно там бились бокалы – десятками, об пол с размаху, – и надрывались тугие струны: сколько звука из них выжали – столько криков не выжать пытками. …он не хотел сюда приходить, он же повернул к лестнице, разве нет?.. Все идет совсем не так. * Выйдешь за ворота – и пути назад не будет. Дом мешает дышать, дом путает коридоры и выводит то к резной двери, прикрытой лишь символически, по которой гуляет выскобленный по дереву ветер, то во двор – и под ноги кидается чисто подметенная тропинка до ворот. Дом гонит вон. Вон идти нельзя. * Дом безмолвствует до тех пор, пока сковавшую все немоту не разрывает голосом: – И который же час?.. Шторы задернуты плотно и верно, а за ними – в них – плещется золотое. Утро?.. – Который час, я вас спрашиваю? – голос по швам трещит от веселья. Дверь шарахает о стену, петли счастливо дребезжат – их не тревожили непривычно долго, они застоялись, они затекли. Голос сдергивает болезненную сонливость, а руки в непривычно засученных рукавах так же сдергивают тонкое, сбившееся к ногам одеяло. – Поднимайтесь немедленно. Несусветная наглость – опоздать, да ещё и не желать вставать с постели в два часа до полудня. – Эр… – Не эр, – чеканит не зло, насмешливо, – эров, помнится, не удостаивают столь настойчивым невниманием. На улицу, живо! Все идет совсем, совсем не так!.. Проходишь мимо кухни – и слышишь, как лопается вымотавшая вконец тишина. Топот ног – по коридору мчится слуга, а закинутый на плечо мешок крупы продырявлен и сеет по полу звонкие сухие зерна. С кухни плюется маслом закоптелая сковорода, шипит румяный лук, и кто-то бьет ладонью по столу, поднимая мучное облако: «…эх, чтоб повезло-о!». Лестница выводит во двор – но ворота заперты, тропинка к ним завалена невесть откуда взявшимся сеном и листьями, и издалека спешит заспавшийся мальчишка с куцей метлой. Дом снова дышит – полной грудью. – В позицию! Тоже вдыхаешь, всласть пьешь теплый, полный звуков воздух. И все сливается в одно: звон неловко вскинутой шпаги – звон, не тишина! – окрики эра, вдруг до боли стиснутый локоть: «выше, сколько повторять? вы что же, совсем безнадежны?» …все идет не та-а-к. Все идет прекрасно.