Your voice like this

Просыпаться так, как сегодня утром – после спокойной ночи без сновидений – для меня большое наслаждение. Каждый раз это как редкий дар, как бесценная передышка между ночами, полными кошмаров о смерти, запекшейся крови и разрушении. Я просыпаюсь с ясной головой и согревающей меня, пускающей ростки в сердце надеждой, что однажды вокруг останется гораздо больше радости и счастья, чем страха и печали. Такое утреннее пробужденье, когда Пит все еще мирно рядом спит, тоже мое самое любимое. Потому что потом мы с ним вместе приветствуем утро и друг друга, и ту жизнь, что мы с ним теперь делим. Сегодня я проснулась первой. Я оплетаюсь вокруг него, обвиваю ступнями его икры, кладу одну ладонь ему на грудь, а другую нежно запускаю в светлые волосы. Мы хорошо друг другу подошли. Два сломанных куска головоломки. - Пит, - мурчу я возле его горла, хотя я уже чувствую, что он принялся сонно ворочаться, а его руки инстинктивно обхватили мою талию, чтобы прижать меня поближе. - С добрым утром, - я слышу улыбку в его голосе, вижу ее во взгляде голубых глаз, он теплый, а сон не до конца еще слетел с ресниц. Я поднимаю подбородок, чтоб дотянуться губами до его рта, коснуться его медленно, умышленно. Он отвечает мне взаимностью, и в следующий миг я снова чувствую, как моя самая животная потребность, потребность в нем ворочается у меня внутри, в моем укромном месте. Я плавно под ним перекатываюсь, и он издает нежный стон. С этого все начинается. Мы вместе с ним - теперь уже так, как сейчас - немало месяцев. Два долгих года мы беспрерывно вели свои внутренние битвы с отчаянием и самобичеванием за то, что не смогли спасти всех близких. Но понемногу мы научились все-таки себя прощать и находить друг в друге утешение. Мы с Питом стали вновь полагаться друг на друга, чтобы усмирить страх перед ночными кошмарами. Моя постель стала его постелью. Мы прилепились друг к другу так, как делали это когда-то в поезде, а после – уже совершенно для нас обоих по-новому, и это оказалось восхитительно. Это напоминало тлеющий, неспешно занимавшийся огонь. Не обозначаемое вслух, наше ухаживание имело привкус скорби и печали, было сопряжено с опаской, что наши внутренние битвы мы проиграем и наши раны не затянутся. Но все же поцелуи на ночь становились раз от раза жарче, дольше, и длились уже чуть не до утра, наш внутренний жар разгорался, и ни один из нас не был готов его тушить. Я перестала винить себя за то, что все еще могу предаться чувствам. Пит перестал вечно бояться того, что в любую секунду может утратить контроль над собой и сделать мне больно. И однажды весенним вечером, когда над Деревней Победителей разбушевалась гроза, мы отдались друг другу в первый раз и вместе упали в бездну наслаждения. С тех пор мы все еще учимся любить друг друга и наслаждаться вместе. Пит неустанно и прилежно исследовал мое тело, а мне самой пришлось суметь воспринимать его на уровне инстинктов, прочувствовать, как движется его тело и как оно мне отвечает. Он знает, что, когда он внутри и стискивает руками мои бедра, входя в меня вот так, мне становится так хорошо, что волны наслаждения бегут по позвоночнику. И он знает – толкаясь в меня медленно и лаская языком мою ключицу, он обязательно заставит меня все время стонать его имя, когда я кончаю. А мне известно, что, если захватить его язык своим в момент его экстаза, и чуточку хотя бы пососать, его оргазм продлится вдвое дольше. И если я прижмусь губами к его рту и обхвачу ногами его бедра, не выпуская ни на миг из себя, понадобится очень мало времени на то, чтобы он вновь оказался готов. И, как бы я ни обожала ощущения, что обнаружила благодаря ему – зовущую влажность между ног, пульсирующий там огонь и те движения, которые ведут к немыслимому наслаждению – еще больше я люблю ту задушевную интимность, которую мы теперь разделяем. Она заставляет преграды между нами рухнуть и позволяет нам обоим излечиться. Меня охватывает трепет оттого, что я теперь так близко к нему, к моему мальчику с хлебом. В это утро я оказываюсь на нем сверху, и мы никуда не спешим. Обычно мне приходится обуздывать свое желание рвануть вперед и оседлать его до тех пор, пока мы оба быстро не насытимся. Я знаю, что стоит мне дать себе волю, и мы оба кончим просто за считанные секунды. Но сегодня нам не нужно торопиться, и ничто не сможет поставить мне сейчас большей радости, чем этот обжигающее чувство, которое мне дарят его губы, касаясь моей груди, или глубокий, тяжкий вздох, который он издает, когда я очень медленно прокатываюсь по нему. После мы лежим с ним рядышком. Пит нежно убирает мне волосы с лица, а я лениво глажу его по низу живота и бедрам. - Как хорошо, - говорит он, едва касаясь моих губ. - Пит, - шепчу я. Он заключает мое лицо в ладони и прижимается своим лбом к моему, но прежде дарит мне нежнейший из возможных поцелуев. - Знаешь, - продолжает он. - Когда-то я об этом часто фантазировал. Прежде мне было ужасно не по себе, стоило ему заговорить о глубине своих чувств ко мне. Я мучилась от ощущения вины, потому что не готова была воспринять его – точнее, нас – в таком вот смысле, не до второй Арены. Вины, поскольку я тогда не знала, смогу ли я его – точнее, нас – вообще когда-то так воспринимать. Теперь же я люблю, когда он вновь об этом вспоминает. Ведь всякий раз, когда ему такое удается выцепить из памяти, он становится чуть ближе к тому мальчику, каким он был прежде. До того, как на его любовь и внутренний свет жестоко покусился Капитолий, пытавшийся его разрушить. Его воспоминания и мне помогают вспомнить, что, несмотря на все случившееся, его любовь ко мне была и остается неизменной – это то хорошее, что было в нашей прежней жизни и о чем нам с ним не нужно забывать. - Об этом? – подсказываю я ему, и моя рука скользит ему на поясницу. - О тебе, - он прижимается ко мне лицом. - О том, как мы будем вместе. О том, как мы будем вдвоем в задней комнате в пекарне – и ты будешь покрыта мукой, – он почти краснеет. - На парте или в спортзале в школе, в твоем купе в поезде. Он подается назад, чтобы обозреть мое тело по всей длине, все, без остатка. Я замечаю, как его глаза скользят по мне, как его взгляд трепещет. – Я представлял тебя все время, постоянно. Каждый день. И даже после Игр, – он почти извиняется. Я же так вожу руками по низу его спины, над пятой точкой, чтоб у него мурашки побежали, но чтобы при этом он не отвлекался от воспоминаний. - Наверняка, совсем не так, - мурлыкаю я. Шрамы, оставленные войной, все также покрывают мое тело, превращая его в лоскутное одеяло. Но я допускаю, что он все еще считает меня красивой. - Нет, - признается он. - Так – гораздо лучше, – его руки осторожно продвигаются вниз по моей груди. – Они много полнее, чем я их себе представлял, - говорит он, накрывая соски сложенными лодочкой ладонями. - А на ощупь… - он шепчет, и при этом его плоть снова ощутимо наливается. - А твои бедра, и то, как ты их поднимаешь мне навстречу – намного сексуальнее, чем я когда-то мог даже представить. Чувствую, как мой пульс заметно учащается. - Пит, - произношу я снова, пытаясь руками притянуть его за бедра поближе, уменьшить расстояние между нами. Но он все еще хочет мне что-то сказать. - Но вот этот вот твой голос, - говорит он. – Он точно такой, каким я его себе и представлял, - его собственный голос обретает глубину. – Даже забавно. Я почти не слышал, как ты говоришь. Но я знал - невероятно будет слышать, как твой голос произносит мое имя, когда ты будешь так меня хотеть. Я не могу удержаться от того, чтобы теперь его поцеловать. Его губы захватываю мои так плотно, и потребность, которую я ощущаю, так оглушительна, что едва удается сдержать себя еще чуть-чуть, чтоб дать ему закончить. - Я представлял это так много раз, - его рокочущий, почти рычащий голос ласкает мое ухо, и по спине бегут разряды сладостного тока. Наши ноги сплетаются, и касания становятся отчаянными. – Но это по-прежнему идеально. И заставляет так тебя хотеть. - Пит, - я уже почти что задыхаюсь. Что я могу еще сказать? Я не могу сказать, что я желала его так же, как он желал меня – так, как хочу его теперь. Это было бы неправда. А мы больше друг другу никогда не лжем. Но я думаю о том, как жажду его сейчас – как мои мысли все время обращаются к нему, когда я на охоте. Как на прошлой неделе я наткнулась на пятачок нежной зеленеющей травы и представила себе, как мы занимаемся там любовью под открытым небом. Как моя рука, скользя по гладкому стволу большой березы, невольно вызывает мысль – как Питу было бы легко меня к нему прижать и на весу взять прямо там, немедля. Сейчас он сверху, его губы - у моего горла, а пальцы чертят невидимые узоры на внутренней стороне бедра. Я провожу ему ногтями по спине, царапаю и тянусь губами к его уху. Мой голос – тот самый, который он когда-то так хотел услышать – скорей похож на шепот: - Я думаю о тебе, когда я одна в лесу. Его рука замирает. Он этого не ожидал. - Я думаю о нас, – я прикусила ему мочку уха и всем телом ощущаю, как он блаженно содрогается. - О том, как мы бываем вместе. Пит откидывается, чтобы взглянуть на меня, его глаза невероятно темны от любви и желания. Он озирает мое лицо, задавая безмолвный вопрос. – Правда? И я тяну его в пространство между ног, и он, едва заметно хныкнув, уже скользит в меня. Его имя опять слетает с моих губ, уже как стон. Но мой поцелуй – единственный ответ, который ему нужен.