Совершенная неидеальность

Виктор не любит идеальность. Ему не нравятся лощеные девушки, про которых принято говорить эталон. Ему не нравится искусственная красота, по его мнению, она уродует душу. Виктор очень ценит в людях душу. И ум. Ему кажется, что только девушка с глубоким и многогранным внутренним миром может быть поистине прекрасной. Да, Виктор романтик. Все вокруг считают, что он слишком привередливый. Мол, может выбрать любую из толпы фанаток, а все нос воротит. А Виктор их не понимает. Для него нет понятия свободных отношений или отношений на одну ночь. Ему нужна спутница, опора и поддержка, девушка, с которой не стыдно выйти в свет и с которой не надо опасаться, что она выдаст какую-нибудь глупость. Все его фанатки такие, просто не хотят это признавать. К поездке на Турнир все его однокурсники готовятся основательно и обсуждают, что скоро будет чуть ли не самое важное событие в их жизни — они встретятся с ученицами из Шармбатона. Все мечтают убедиться в их красоте. Виктору смешно. — А как же англичанки? — спрашивает он у своего друга Антона. — Англичанки слишком сухие, — смеясь, отвечает тот. — Как ивовые прутья. То ли дело француженки, — и мечтательно вздыхает. Виктор закатывает глаза.

* * *

Он не любит эти «эффектные представления», как их называет Каркаров. Огонь, искры, шум — все это выбивает Виктора из привычного состояния безмятежности. Но он молча принимает в этом участие, потому что он звезда. И всего лишь потому, что ему уже удалось совместить страсть с талантом. Смешно. Он идет по Большому залу, совсем не глядя по сторонам. Вернее, сначала он посмотрел — ожидал увидеть тех самых «сухих» англичанок, но на деле они оказались просто обычными девчонками. Не идеальными, конечно, но слишком скучными, не цепляющими взгляд. Поэтому дальше Виктор не стал даже смотреть. В его представлении цеплять взгляд может лишь неидеальность, в своей невинности возведенная до совершенства. Ему трудно обличить это в слова, трудно объяснить и описать. Он просто чувствует, как должно быть, пусть даже такого ему еще не встречалось. Он сбегает от шума в библиотеку — в Дурмстранге это его любимое место. В библиотеке всегда можно побыть наедине с собой, подумать, может, найти что-то полезное. В библиотеке немноголюдно. Правильно, на улице еще тепло, да и столько новых лиц — кому захочется сидеть в четырех стенах? Только таким, как Виктор. Он медленно бредет мимо стеллажей, пока не сталкивается с девочкой небольшого роста и с необъятными волосами. Она неловко подхватывает чуть не выпавшую книгу и наступает Виктору на ногу. — Простите, — испуганно лепечет, поднимая глаза, и замирает с приоткрытым ртом. — Вы Виктор Крам? — уточняет недоверчиво. Виктор, усмехнувшись, кивает. Ему обидно, что теперь она пристанет к нему с какими-нибудь глупостями и нарушит его величественное одиночество, но он не может позволить себе просто развернуться и уйти. Поэтому только стоит и разглядывает девочку. — Рон был бы в восторге, — бормочет она. — Еще раз извините, — мило улыбается, отчего на правой щеке у нее появляется ямочка. Сама невинность. Виктор не может сдержать ответную улыбку, но девочка уже вновь утыкается в свою книжку и пытается его обойти. Он осторожно придерживает ее за локоть и на своем далеком от идеала английском спрашивает: — Почему вы уходите? Она смотрит на него с удивлением и пожимает плечами. — Сюда приходят за знаниями или за одиночеством и тишиной. Вряд ли вам прямо сейчас нужно что-то узнать. А одиночество не подразумевает присутствие кого-то рядом. Удачи, — она все-таки уходит, а Виктор остается на месте и смотрит ей вслед, пытаясь осознать, как же так получилось, что у кого-то мысли настолько сходятся с его собственными.

* * *

Теперь Виктор всегда смотрит по сторонам, когда заходит в Большой зал, пытаясь найти так запомнившиеся ему волосы. Очень скоро он понимает, что у этой девочки есть вечная и неизменная компания, без которой она бывает только в одном месте — в библиотеке. Он приходит туда и смотрит на девочку со стороны, наблюдает за ее движениями, за тем, как она сосредоточенно водит пальцем по строкам в старых фолиантах, как заправляет непослушные пряди за уши и грызет кончик пера. Она настолько далека от всех возможных идеалов, что, кажется, становится этим идеалом для Виктора. Он старается видеть ее как можно чаще — пересекаться в Большом зале, библиотеке, на школьном дворе. Но она, кажется, даже не замечает его. Все время носится со своими друзьями и так искренне и заразительно смеется, что Виктор начинает ее ревновать, даже не зная имени. В конце концов он понимает, что должен быть решительнее. Однажды подсаживается к ней за стол в библиотеке и пододвигает записку: «Как тебя зовут?» Она улыбается уголком рта и выводит аккуратными буквами: «Гермиона». Так в жизни Виктора начинается новый этап под странным, но очень красивым названием, которое ему никак не удается правильно выговорить. Гермиона постоянно поправляет его и смеется, и он готов вечно коверкать ее имя, чтобы она не замолкала. Теперь она часто проводит время с ним, хотя друзья для нее все еще на первом месте. — Прости, — с извиняющейся улыбкой говорит она в очередной раз и вскакивает с места, собирая учебники. — Я обещала Гарри позаниматься с ним Трансфигурацией. — Конечно, — улыбается в ответ Виктор и подавляет растущую в душе ревность, глядя, как Гермиона, тряхнув головой, покидает библиотеку.

* * *

— Давай я научу тебя летать, — предлагает он, когда они сидят на траве у озера после занятий Гермионы. Она строит смешную рожицу и машет руками. — Ну что ты, я до ужаса боюсь высоты! Виктор смотрит на нее задумчиво, ему кажется, что если он прикоснется к ней, то весь этот мир рассыплется, оказавшись всего лишь выдумкой, слишком хорошим сном. — Я буду тебя держать. Ну же, я уверен, тебе понравится, — подбадривает он. Гермиона смотрит с сомнением, но не может противостоять его умоляющему взгляду. — Ладно, — соглашается она, — но только один раз. Виктор радостно вскакивает и тянет ее за собой. Он не любит откладывать на потом такие приятные вещи. Гермиона сидит впереди него, вцепившись в его руку, и с явным ужасом смотрит на удаляющуюся землю. Потом переводит взгляд на Виктора, который сжимает ее в объятиях, и неуверенно спрашивает: — А она нас вместе выдержит? — Выдержит, — смеется он и прижимает Гермиону к себе еще крепче. Потом вместе с ней чуть нагибается вперед и, подмигнув, говорит: — Держись, сейчас полетаем. Гермиона, почувствовав, что метла разгоняется, испуганно обнимет Виктора за шею и прижимается к нему. Через пару минут ее хватка слабеет, она с любопытством смотрит по сторонам, и Виктор видит в ее взгляде так знакомый ему самому детский восторг.

* * *

Когда заходит речь о том, кого приглашать на Святочный бал, Виктор не сомневается ни секунды. Он поджидает Гермиону возле выхода из библиотеки, отводит в сторону и, глядя ей прямо в глаза, спрашивает: — Ты пойдешь со мной на бал? — все до смешного просто. И видит по ее взгляду, что она ждала этого вопроса и конечно же хочет, но правила приличия не позволяют ей кинуться ему на шею. Чертово приличие! — Конечно, — улыбается она смущенно. — Я буду очень рада. — Это замечательно, — улыбается в ответ Виктор и достает из-за спины маленький букетик синих незабудок и протягивает их ей. И снова этот детский восторг в глазах. Виктору хочется коснуться ее щеки, провести по волосам. Узнать, становится ли ее кожа теплее, когда Гермиона краснеет. Но он не смеет, одергивая себя и оставляя себе возможность любоваться совершенством неидеальности Гермионы со стороны. Она выбирает бальное платье прямо в тон тех незабудок, и Виктор не может этого не оценить. Когда Гермиона спускается к нему по лестнице, у него замирает сердце от ее неповторимости. Каждая выбивающаяся из прически прядь, каждая смущенная улыбка, каждый беглый взгляд — все это делает ее такой далекой от идеальности и такой близкой к совершенству. Виктор подает ей руку, ведет ее бережно, словно она ваза из тонкого хрусталя и в любой момент может разлететься миллиардом звонких брызг. Он боится этого и одновременно очень хочет услышать этот перезвон. Они танцуют, кажется, целую вечность, и Виктор даже позволяет себе касаться ее призрачной красоты, позволяет себе представлять, каково было бы поцеловать ее — легко, едва коснувшись, большего он не смел бы себе позволить. — Очень жарко тут, — шепчет она в тот же момент, и это просто не может не быть судьбой. Они выходят на закрытый балкон, где воздух намного прохладнее, но совсем даже не мерзлый и стылый, как на улице. Виктор обнимает Гермиону, не хочет отпускать ее от себя ни на шаг. Она смотрит на него своим невозможным взглядом, проникающим в самое его сердце, и Виктор уже не может не рискнуть. Он прикасается осторожно, плавно, боясь спугнуть. Проводит пальцами по аккуратно уложенным волосам, заправляет за ухо выбившуюся прядь, поглаживает щеку, мягко касается шеи и ключицы. Потом тянется к Гермионе, ловит ее взволнованное дыхание, прижимается к мягким губам. Гермиона не отталкивает его, но Виктор чувствует — все неправильно, все не должно быть так. — Прости, — бормочет он, не в силах совсем ее отпустить. — Я не должен был... — Все в порядке, — она улыбается так понимающе и проникновенно, что Виктору почти больно, а потом сама тянется к нему навстречу. И вот теперь все правильно, так, как должно быть. Ночь заканчивается, унося с собой гипнотическое марево, и Виктор понимает — он не имеет права чего-то ожидать. Но не может себе запретить, не может заставить не представлять, хоть и понимает — Гермионе все это ни к чему. И когда погибает Седрик, а Гарри объявляет, что Волдеморт вернулся, Виктор верит ему безоговорочно — потому что верит Гермиона. И ему становится страшно, потому что ее взгляд полон решимости расставить все по своим местам. — Будь аккуратна, — просит он перед самым отбытием, прижимая к себе и запоминая запах ее волос — ему кажется, что больше такого он уже не найдет. — Я постараюсь, — честно обещает Гермиона, сжимает его руку. — Все будет хорошо, вот увидишь. Мы увидим, — поправляет себя, — вместе с тобой. Она улыбается и машет ему на прощание, и Виктор жадно ловит каждую черточку ее образа, отчаянно веря, что когда-нибудь они действительно увидят — вместе, потому что Гермиона — его совершенная неидеальность.