Moscou Journal

Запах песка, воды, глины, земли, выкорчеванной у старых огромных труб, запах травы, досок настила, и лета, душного, как сон в грозу. Листья ещё зелены, небо — серая пелена, антураж для деревьев и дождей. Зайду в парк, пахнущий кислыми яблоками. В сумраке вечера, в ветвистом пологе, в преддверии ночи, в конце знойного августа, на жирном — жирном иссиня-сером небе, обрамленном душными деревьями и бесцветными высотками, под плач моторов и вой колёс, в бледных отсветах вечнодогорающего заката, в его розовой дымке, как в асфальтовом зеркале лужи, я вижу страшную маску грядущей осени, чёрно-зеленой и ватно-серой, в чей вязкий лоб весело вонзается шпиль телебашни, такой же блёклой, как небо, и такой же бездушной, как грядущее дно, ведь, когда небо перевернётся, чтоб обрушиться на мир с визгливым скрежетом, сны станут явью, а кошмары исполнятся. Я никогда не жила в башне, в массивной восемнадцати этажной башне, возвышающейся над лесом, лугами и садами. Никогда не встречала рассвет над безбрежностью небесной синевы, чуть беленой прядками облаков; никогда не стояла у распахнутых штор в этот океан безмятежного безмолвия, до которого не дозваться даже приветствующим восход птицам, чтобы подо мной — только окна и поля, далеко внизу, а за окном — убелённое молоком облаков небо. Каково это, жить в башне с окнами на восток, и всегда встречать только тишину рассвета? В детстве лишь сумерки ждали меня по ту сторону стекол. С весны до осени зелёный сумрак от листвы, глядящей в окно, её шелест и шепот, глядящий в мою комнату: как я сплю, чем я живу, во что одета… Темно-зелёные кудри едва пропускали закатное солнце, а в дождливую пору как будто пели на своем безъязыком наречии грустные вечные песни. А вот за окнами башни сны, наверное, сливаются с явью. Небу, наверное, нравится встречать одиночек, вроде меня, в его собственной вышине. Возможно, небо принимает нас за ангелов, зорко следящих за какой-нибудь бесконечностью. Ведь бесконечность и вечность всегда в чем-нибудь виноваты. И только одиночки спасают их от грехов: громкого смеха, печали, рыданий, от любви, дружбы… Наверное, да, — всматриваясь в наше одиночество, бесконечность с вечностью обретают силы терпения; глядя на нас, они отрешаются от всего земного. Словно это не мы отражаемся в небе, а небо отражается в нас. Кто мы, и для чего мы одиноки? Шелест листьев, я думаю, всегда старался узнать от нас тайну молчания, выпытать секрет тишины. Дождь шелестящий и ветер болтливый, и листья, — они напрасно шептали нам заклинания: ведь наша тайна — пустота, а секрет — безмолвие. Если мы — ангелы вечности и бесконечности, и если небо отражается в наших глазах, то любой язык нам грешен. И молчим, потому что мы — часть равнодушия, частички погасших звёзд. Мы горим и сгораем в окнах своих башен, за стеклами своих грёз; безгрешные во грехе, и грешные в праведности, ангелы одиночества; мы не останемся даже отблесками в чьей-то памяти. Потому небо и тает облаками, когда мы выходим из своих башен, падая навстречу заре.