Moscou Journal

Дубы и клёны над кладбищем, безмолвные, слепые демоны. Тени, восставшие из прошлого. Раскуроченные могилы, из которых по корням, по уродливым жилам, течёт сок жизни, и бьёт ключом в листьях, обращённых к солнцу. Прах восстал из земли, дотянулся до надгробия, перегнулся через ограду кладбища, расцвёл над улицей, и дарит ей свою густую тень: «солнце, солнце, солнце! ты спрятало меня в сырую землю, вонзило железные зубы в мой гроб, вбило в меня гранит… но я всё равно выбрался на поверхность, чтобы дышать одним ветром с живыми, чтобы слышать их дневную возню, чтобы проникать в их беспокойный сон. посмотри, солнце – как уродливы мои ветви-руки, как корявы мои многочисленные пальцы, как шершава кора-кожа восставшего мертвеца! взгляни, звезда, какие черви выползают из земли ради твоего тепла! так жаль же меня, ласкай, суши, грей – я пока ещё жив, - вновь жив, солнце, - и пока ещё отбрасываю на землю тень… мало кому из тех, кто расползся в утробе червей по кладбищенской почве, мало кому из нас так повезло». «Дубы и клёны; берёзы и ели; сосны, осины, ясени – всё мы, живые мертвецы, сосущие жизнь из своих тел, пьющие тепло солнца, мы живы! Дожди лижут нас, снега кутают нас, ветра – ласкают, и руки, тёплые руки живых, иногда ласкают наши шершавые тела, наши слепые стволы, наши немые ветви…» Ужас обуял меня тем вечером, тем холодным октябрьским вечером, когда я проходила мимо городского кладбища, освящённого алым закатом. Последний закат отступающего лета разлился над замерзающим городом, рдел весь горизонт, и в красных отсветах дубы и клёны, свесившиеся над высоким кладбищенским забором, огромные клёны и величественные дубы – шелестели… Шелестели без ветра, без звука, провожая осень, провожая лето, провожая день, и вновь погружаясь в ночь, в ту беспокойную, первобытную ночь земли, в которую уже не единожды превратились наши праотцы и праматери, и которую мы только грозимся наследовать, пугая самих себя до смеха, до исступлённого хохота одной этой мыслью, противной нам – мыслью о том, что мы смертны, - обязательно смертны! И всё, что окружает нас, исчезнет с земли вместе с нами, и ничего о нас на память не останется, ничто не сохранит наше тепло, наши взгляды, наши чувства и мысли. Ни один поцелуй не будет длиться вечно, и ни одна слеза не продержится под солнцем дольше своего срока. Всё высохнет, исчезнет, иссохнет. Всё растворится в земле, между небом и глиной, между печалью и радостью, между сном и явью. Ни одна тоска, овивающая камень, ни одна грусть, требующая и молящая вернуть, ни одна эмоция не проступит на безбрежном лице неба, океана наших странствий, вечно хранящего безмятежную песню счастья и истинной надежды над нашими телами, под завесой истлевающих в вышине облаков. Только краски, оттенки, и причуды, проявляющиеся на небосклоне, будут отвлекать нас от бездны, раскрытой под нами, над нами, и нами - самими в себе, - в незримом хороводе оставивших нас миров.