Штурмуя небеса

Я слышу громкий, нетерпеливый стук, но не спешу открывать. Я знаю, что это пришел Густав. Вот только не уверен, хочу ли я узнать то, что он мне скажет. Медленно встаю и иду к двери, шепча при этом: «Хоть бы ему отказали. Ну пожалуйста, хоть бы отказали». Потом поворачиваю ключ в замке. Густав тут же вваливается в комнату. Глаза блестят, непослушные светлые волосы спадают на лоб. Он пока ничего не говорит, только улыбается, но я уже понимаю, что это все. В подтверждение Густав наконец выпаливает: — Меня выбрали, друг! Представляешь? Я полечу! Самый первый! Внутри у меня все холодеет. Сказать, что я напуган — ничего не сказать. Я просто в ужасе. Поэтому я стою и молчу. Улыбка Густава гаснет. — Ну ты что, не рад? — спрашивает он. Я не знаю, что ответить. А вы бы обрадовались, если бы узнали, что ваш лучший друг добровольно идет на верную смерть?

***

Мы с Густавом дружим уже очень давно. Мы вместе выросли в детдоме, куда меня определили в возрасте десяти лет, после того, как с отцом на заводе произошел несчастный случай. После этого он несколько дней пролежал в больнице, но врачи все равно не смогли его спасти. Мама умерла, когда я был совсем маленьким, а других родственников у меня не было. Так я и оказался в унылом заведении на окраине города вместе с другими сиротами. Я всегда был довольно тихим ребенком, да еще и папина смерть на меня повлияла. Неудивительно, что меня начали дразнить — новенький, да еще и постоять за себя не может. Сначала меня не били, только обзывали по-всякому, издевались, иногда устраивали очень обидные розыгрыши. Я все терпел и никому не жаловался. Но однажды во дворе ко мне подошли старшие ребята. Они сказали, что я, якобы, настучал на них воспитателям, и их за это наказали. Я, разумеется, ничего такого не делал, но меня никто не слушал. Вот тогда и появился Густав. Он, казалось, старших совсем не боялся, хоть и был на год младше меня. Он заявил, что я тут ни при чем, а нажаловался на них Эрнст. Такую наглость ему не простили. В общем, досталось нам в тот день здорово, зато с тех пор мы с Густавом всегда были вместе. Восемь длинных детдомовских лет мы помогали друг другу, прикрывали от дежурных и воспитателей, и часто мечтали, как хорошо сложится наша жизнь, когда мы наконец станем свободными людьми. Когда мне исполнилось восемнадцать, меня направили работать в Люфтваффе. Времена тогда были неспокойные, из-за Версальского договора боевая авиация развивалась тайно, а значит, крайне медленно. Поэтому там особенно требовались рабочие руки. Густав попросился со мной, хоть и мог жить в детдоме еще целый год. Там же были рады избавиться от лишнего человека, так что нас вместе определили в подразделение испытательных полетов и самолетостроения. В детдоме не особо заботились о нашем образовании, поэтому, когда мы прибыли на место, нам сразу дали на выбор несколько специальностей, по которым можно было пройти курс обучения. Я решил пойти в механики. А вот Густав сразу сказал, что хочет попробовать стать летчиком-испытателем. Его долго не допускали, так как он не проходил по состоянию здоровья (зрение подвело). Но он не сдавался, и комиссия в конце концов махнула рукой. Претендентов на такое опасное дело было не много, а летчики были еще как нужны. Вот так и получилось, что Густав получил в личное дело долгожданный штамп «для полетов пригоден». Пару лет все было относительно спокойно. Мне нравилось собирать двигатели, а Густаву нравилось летать. Все говорили, что он очень способный, быстро все схватывает, а в проведении испытательных полетов он очень скоро стал самым лучшим из молодых пилотов. В общем, Густав был доволен и только иногда, когда вечером заходил ко мне в гости, он, бывало, вздыхал и говорил: — Вот бы опробовать какую-нибудь новую модель. Говорят, инженеры там такое придумывают… Но нам такое, конечно, не доверят. А жаль… Представляешь, как это, полететь самому первому? Я, честно говоря, не разделял таких стремлений. Летать я попросту боялся и никогда бы на такое не решился. — И как тебе только это нравится, — отвечал я, — опасно ведь. Вдруг что не так — и сразу насмерть. — Да ты что, — серьезно отвечал Густав, глядя мне в глаза, — один даже самый коротенький полет стоит смерти. Я молча кивал, потому что видел — Густав не раздумывая отдаст жизнь за свои полеты. Я старался понять, но в глубине души осознавал, что такое не поймешь, пока сам не попробуешь.

***

Наступил 1937-й и немецкую авиацию потрясла невероятная новость: фирма Хейнкель взялась проектировать первый в мире реактивный самолет. Все, от младших механиков до опытных летчиков, только об этом и говорили. «Неужели и правда получится…», «Вот это будет прорыв…» — было слышно со всех сторон. Густав, конечно же, был на седьмом небе от счастья. Большинство относились к новости со здоровым скептицизмом, но только не он. — Там же лучшие инженеры. Они обязательно придумают такую модель, что все просто ахнут, — повторял он всем, кто пытался убедить его, что расход топлива у такого самолета будет слишком большой, а скорость — ненамного больше, чем у существующих моделей. — А скороподъемность? — возражал Густав, — а если придумают, как уменьшить расход топлива, такую машину можно будет разогнать до 1000 км/ч… И так постоянно. Все, кто знал Густава, скоро поняли, что спорить с ним бесполезно, поэтому только молча улыбались на его пылкие заявления. Как выяснилось позже, зря.

***

Одним теплым августовским утром мы вместе с Густавом шли на работу. Было как-то по-особенному ярко, зеленые листья отпечатывались на синеве неба, в воздухе висели невесомые паутинки. Мой друг был необычайно задумчив, не шутил, как обычно, не рассказывал забавные истории. А мне нравилось вместе с ним молчать в такое чудесное время, когда еще не разгорелся летний зной, но солнце уже вовсю светит, поливая город золотыми лучами. Когда до работы оставалось совсем недалеко, Густав сорвал травинку, сунул ее в рот и проговорил: — Мне кажется, сегодня произойдет что-то хорошее. Я был в таком мирном, спокойном настроении, что беспечно согласился с ним. Не успели мы подойти к конторе, за которой виднелись ангары и широкое поле, как к нам подбежал Йонас и сбиваясь чуть ли не через слово сказал, что всех летчиков срочно вызывают в штаб к командиру. Я обеспокоенно спросил, в чем дело, однако не получил никаких объяснений. Густав сразу собрался, как будто знал, о чем идет речь и пошел вслед за Йонасом, оставив меня стоять в полном недоумении. В тот день у меня все валилось из рук. Тревога за Густава, любопытство и почему-то обида, словно от меня утаили нечто важное, не давали сосредоточиться на работе. Остальные механики тоже угрюмо молчали, обычной непринужденной обстановки как не бывало. Во время перерыва я пытался найти Густава, но его нигде не было. Так вечером я и пошел домой один, недоумевая, что же все-таки могло случиться. Дома я просто сел за стол у окна. Желания что-либо делать не было никакого, поэтому я просто рассматривал клеенку в бордово-желтую клетку, иногда переводил взгляд на запыленный комод, потом на окно и обратно. Прошел час, начало темнеть, и я уже собрался зажигать свет, когда в дверь постучали. Я чуть ли не бегом побежал открывать, потому что знал: кроме Густава в такое время никто прийти не мог. И правда, на пороге стоял мой лучший друг. Выглядел он немного замученным и растрепанным, но даже в темноте было видно, как радостно блестят его глаза. — Наконец-то, — выдохнул я, пропуская его в комнату, — куда ты подевался? Ушел, не сказал ничего, я уж бог знает что надумал… — Ты не поверишь, что случилось, — торжественно проговорил Густав. — Ну, говори уже, — поторопил я. — Они его все-таки построили, — проговорил Густав, с трудом сдерживая восторг, — первый реактивный самолет. И испытания будут проходить тут, у нас. — Что? — я даже не знал, как реагировать, — у нас здесь? С чего это вдруг? Я думал, такие важные дела делаются в столице, поближе к правительству. — В том-то и дело, — быстро-быстро заговорил Густав, — вдруг первые полеты пройдут неудачно. Хейнкель не хочет, чтобы правительство об этом знало. Ты хоть представляешь, какой это будет триумф, если они с первого раза представят в Берлине безупречный полет? Да все их конкуренты сразу могут начинать искать другую работу. Они станут первыми. Они станут лучшими в своем деле. Вот поэтому они привезли его сюда, чтобы спокойно все проверить. Георг, я его видел… Он такой красивый! — Не могу поверить, — только и смог выдохнуть я, — так вот значит зачем вас собирали… Им нужен летчик. Мысли эхом отдавались в голове. Неужели Густав хочет сам, добровольно… Но ведь это же опасно. Модель-то совсем новая. Что угодно может случиться. — Мы все будем проходить испытания, — тем временем говорил Густав, — одного самого лучшего выберут. Понимаешь, друг, вот он, мой шанс. Я ведь так этого хотел… — Ты хоть знаешь, что можешь не вернуться? — перебил я его. — Это же совсем другая конструкция. Мы о ней ничего не знаем, только по учебникам, и то самое основное. Если случится поломка, никто даже не будет знать, что делать. На это нужно время. Нельзя так сразу лететь… — Им нужен результат. Ты же видишь, какое сейчас время. Вот-вот начнется война. Это наш шанс доказать, чего мы стоим. Как ты не понимаешь, это же важно. — Но не такой же ценой, — попытался образумить его я. — Уже слишком поздно отступать, — сказал Густав, вставая, — я все на свете отдам, чтобы стать испытателем этой модели. Не отговаривай меня. Я знаю, все будет хорошо. После его ухода у меня в душе поселилось дурное предчувствие. Мрачные мысли не покидали меня ни на секунду, ведь в отличие от Густава, свято верившего в свою мечту, я прекрасно знал, как рискованно было такое предприятие. Среди механиков и летчиков ходили слухи, что многие делали неутешительные прогнозы, однако на все мои слова Густав неизменно отвечал, что это происки завистливых конкурентов. И скоро я отступился от него. В глубине души я знал, что поступлю по-свински, если разрушу его мечту. Поэтому я заставлял себя молчать, и лишь обеспокоенные взгляды изредка выдавали меня. Когда Густав их замечал, он клал руку мне на плечо и говорил: — Не волнуйся ты так. Вот увидишь, скоро я стану знаменитым, а ты сможешь всем говорить, что ты — мой лучший друг. Я через силу улыбался, стараясь принять беззаботный вид. Но внутри все сжималось и, ненавидя себя, я тайно молил, чтобы Густаву отказали. Но вот наступил тот роковой вечер, и все мои надежды рухнули. Густав полетит. И один Бог знает, что из этого выйдет.

***

Полет назначили на 27-е августа. Все предыдущие дни мы с Густавом почти не виделись, так как он денно и нощно пропадал в штабе, на полигоне и еще в тысяче разных мест. В ночь перед этим событием я не мог сомкнуть глаз, постоянно думал о том, как все пройдет. На работу я пришел раньше обычного. Там уже собрались почти все, видимо, не я один был на взводе. Ко мне тут же подошел Густав. — Ну, как ты? — спросил я. — Жутко волнуюсь, — ответил он и как всегда широко улыбнулся. Весь день все суетились, туда-сюда бегали связисты, постоянно звонил телефон. Со всей этой суматохой добро на полет дали только ближе к вечеру. Все вышли на летное поле, и тогда я впервые увидел его. Heinkel He 178 гордо стоял на взлетной полосе, раскинув крылья. В лучах угасающего солнца его корпус блестел, как расплавленное серебро. Густав был прав, выглядел самолет просто потрясающе. У меня аж дыхание перехватило. И в ту же секунду все плохие мысли словно испарились. Ведь разве может такой замечательный самолет нас подвести? Конечно, все будет хорошо. Командир тем временем сказал торжественное слово, но я все любовался самолетом и почти не слушал. Потом он представил Густава. В новой летной форме и пилотке, с широкой улыбкой и по-мальчишески восторженными глазами, он выглядел очень юным и смелым одновременно. Он прекрасно подходил этому самолету. Уже перед тем, как нужно было садиться в кабину, Густав подошел ко мне. Я тепло его обнял, похлопал по спине и полушепотом сказал: — Удачи друг. Возвращайся к нам целым. Больше я ничего не мог добавить, так как горло сжалось, а слезы предательски подступили к глазам. — Обязательно, — ответил Густав.

***

И вот заревел мотор, самолет плавно двинулся по взлетной полосе. Когда он оторвался от земли, все зааплодировали. Самолет описал небольшой круг над полем, потом начал стремительно набирать высоту, грациозно задрав нос вверх. А в следующее мгновение внутри него словно что-то сломалось. Он резко завалился на один бок, потом на другой, накренился вперед и вниз и начал неловко падать. Вокруг люди что-то кричали, послали за связистом, но было поздно. Все произошло слишком быстро. Раздался оглушительный взрыв, когда самолет упал в нескольких километрах от летного поля. Внутри меня все оборвалось. Ужас от увиденного поднялся в душе, а потом прорвался наружу, понесся до самого неба и рухнул вниз, обратно на меня, обдавая своими ледяными брызгами. Стояла мертвая тишина. Все смотрели, как по небу, в котором уже светились бледные звездочки, расползается черный густой дым. Колючие красные огоньки на сигнальных вышках резали глаза. Во рту ощущался привкус металла, гари и битого стекла. Огоньки начали расплываться, дробиться и уплывать куда-то вдаль. Я моргнул, пытаясь вернуть картинке четкость и почувствовал, как по щекам побежали слезы. Они быстро скатились по щекам, разбиваясь о серое сукно рабочего комбинезона. Разбиваясь… Это страшное слово засело в мозгу прежде, чем я смог полностью сформулировать мысль: мой лучший друг разбился насмерть.

***

На похоронах выступали многие люди, даже приехало начальство из столицы. О причинах крушения самолета ничего толком не говорилось. Вроде была какая-то неточность в конструкции топливных баков, но виноватых так и не нашли, да и не искали особо. Все говорили много хороших слов, какой Густав был смелый, как он пожертвовал жизнью ради общего дела… А я стоял там не в силах поверить. Неужели больше никогда я не увижу улыбку Густава, не услышу, как он смеется. Не будем мы больше вместе идти по знакомой улице, обсаженной липами, и он не сорвет травинку, чтобы задумчиво жевать ее, пока мы молчим. Как же так получилось, что теперь больше нет у меня лучшего друга? Разве такое бывает в жизни? Фраза очередного говорящего «он ушел от нас в двадцать семь» больно резанула слух, разбив вдребезги светлые воспоминания. Густаву было двадцать шесть. Разбился он 27-го августа, а день рождения у него 8-го сентября. Какую-то неделю не дожил он до двадцати семи. Я вытер злые слезы. Они ведь совсем его не знали. Зачем вообще они приехали? Устроили эти фальшивые похороны. Густав ведь был не таким человеком. Разве ради этих ненужных почестей он пожертвовал жизнью? Нет, он летел к своей мечте, к своим звездам. Я уже собрался было уйти. Ну не мог я стоять там и слушать все это. Но тут в конце кто-то вдруг сказал: — Слава герою! И толпа подхватила: — Слава герою! И наверно это были самые искренние слова из всех, прозвучавших ранее.

***

Heinkel He 178 так и не увидел свет. Работы над ним скоро прекратились, хоть позднее и состоялось несколько удачных полетов. Я переехал в другой город. На самолеты я даже смотреть не могу, поэтому работаю теперь только с машинами. Иногда вечерами, оставаясь один в своей полутемной квартире, я вспоминаю, как раньше мы с Густавом сидели вместе у меня дома. Он рассказывал мне о самолетах, о том, как же здорово все-таки иметь возможность летать. И мечтал стать первым. Что ж, ему это удалось. Но боль от потери друга все равно сильнее этого понимания. Я все думаю, как было бы замечательно, если бы сейчас он показался на пороге, как всегда с улыбкой, светлые волосы растрепаны и спадают на лоб. Я закрываю глаза и вижу его словно живого, словно только вчера он заходил поболтать. И на мгновение лицо мое озаряет улыбка. Но потом я вспоминаю колючие красные огоньки, черный дым, и острые осколки начинают царапать горло. И тогда я тяжело встаю и зажигаю свет, чтобы хоть немного рассеять окружающую меня темноту.