Каждый новый день

Десятки сообщений и звонков с пожеланиями здоровья, несколько визитов одноклубников с этой же целью - вот что пережил за вечер Лукаш. Отвечая всем с вежливой, не искренней улыбкой, он мечтал только об одном - о покое, который так необходим всем после травм различной степени. Но почему-то, когда травму получаешь не ты, об этом забывается, и ты берешь телефон и печатаешь несколько шаблонных предложений поломанному бедняге, даже не заботясь, прочтет он это или нет. Когда висящие в гостиной огромные раритетные часы с кукушкой пробили девять, Пищек дочитал последнюю смс'ку, пришедшую от Иммобиле, и с тяжелым вздохом отключил телефон, небрежно кидая аппарат куда-то на пол. Устроившись поудобнее, поляк накрылся пледом. Не хотелось думать ни о чем. Но что-то пошло не так. В голове раз за разом воспроизводилась одна и та же сцена - столкновение с кем-то из команды соперника, острая, всепоглощающая боль в ноге, падение на холодный, затоптанный газон чужого стадиона, а позже - вердикт врача: две недели без физических нагрузок.

***

Лукашу снилось море. Не то море, которое приятно обволакивает песок, камушки и ракушки, даря душевное спокойствие всякому, что решил посетить его. Море Пищека бушевало, отчаянно билось в скалы, выбрасывало на берег обломки кораблей, пугало птиц, но манило поляка в самую глубь. И он не мог сопротивляться этому зову. Лукаш, будто под гипнозом, медленно заходил в ледяную, кусающую кожу воду. Волны накрывали его, топили, он захлебывался, пока не погрузился в воду целиком. Он видел мифических, страшных и волшебных существ, затонувшие судна, а вдалеке - темноту. Из сна его выдернул резкий, назойливый, неприятный слуху звук. Дыхание сбилось, сердце стучало в бешенном ритме, а боль в ноге стала ощутимой. Поляк трижды успел выругаться перед тем, как, глубоко вздохнув, подняться на кровати, найти возле тумбочки оставленный костыль и встать. Медленно и осторожно спустившись на лестнице, и, наконец открыв входную дверь, впуская в дом ледяной, зимний воздух, Пищек понял, что нежданный поздний гость - это никто иной, как Куба, от которого не было ни звонка, ни сообщения. Блащиковски стоял, освященный одним лишь уличным фонарем, вжавшись в пальто, как воробушек, от холода, ожидая, когда его впустят в дом. - Привет? - неуверенно начал Куба, стряхнув покрасневшей от холода рукой снежинки с волос, глядя в упор на Лукаша. - Я немного замерз...Впустишь? - Да, конечно, прости, - отмерев, он пропустил Блащиковски внутрь и, закрыв за ним дверь, не дожидаясь, пока гость разденется, поковылял на кухню ставить чайник, зная и хорошо помня, что ни один визит друга не обходился без кружки приятно обжигающего горло чая. Поставив чайник и приготовив кружки, Лукаш посмотрел на часы. 23:49. К нему ни разу не приходили домой так поздно, и поэтому он стал гадать: почему же Якуб пришел. Выдвигая разные, порой абсурдные версии, он и не заметил, как Блащиковски подошел к нему и, обогнув, выключил плиту. - Кухню не спали, - не обращая внимания на хмурого Пищека, Куба, решив похозяйничать, налил полякам чай сам, нашел на верхней полке сладости и, сев за стол, стал уплетать любимое шоколадное печенье, которое хозяин дома не любит, но почему-то до сих пор покупает. - Куба, - Лукаш сел напротив, приставив ненавистный костыль к стене и внимательно следя за другом. - Да? - Не знаю причину столь позднего визита, но я рад, что ты пришел, - и он улыбнулся, кажется, первый раз за сегодня искренно, как всегда, когда Якуб был рядом. - Поздно, потому что кое-что искал. И еле нашел, знаешь ли, - он отхлебнул все еще горячий чай и поморщился. - Покажу, как чай допьем. Дождавшись, пока чай остынет до такой температуры, когда, вроде, горячо, но безумно приятно, они медленно попивали напиток, каждый думая о чем-то своем, не выражая мысли вслух. Первый, как и всегда, допил Якуб. - Я все приготовлю, а ты, как допьешь, поднимайся в спальню, - улыбнувшись, поляк встал, поставил кружку в раковину, а печенье - на место, быстро ретировался из кухни, оставив Лукаша размышлять, что же он приготовил ему.

***

Поднимаясь по лестнице специально громко, чтобы оповестить Кубу, который все еще находился в спальне, Лукаш придумывал пути отступления, а то вдруг его друг приготовил что-то такое, что он захочет убежать, а травма быстро сделать это не позволит. Остановившись перед дверью, Пищек, сглотнув, постучал костяшками пальцев и, с противным скрипом открыв ее, ничего страшного, не увидел: в приятном полумраке Куба сидел на кровати, смотря на друга, тепло улыбаясь. - Я думал, что ты застрял на середине лестницы, - сказал он, усмехнувшись и вставая. - ты можешь лечь на кровать? - Я в твои извращенские игры не буду играть, Якуб, - Лукаш прищурился, облокачиваясь на ближайшую стену, смотря, как тихо смеется друг. - Тебе, видимо, по голове заехали сильнее, чем по ноге. Ложись давай. Пищеку ничего другого не осталось, как повиноваться и, сильно хромая, лечь в кровать на бок, укрываясь пледом и недовольно поглядывая на Блащиковски, который прилег рядом, так, чтобы они были лицом к лицу. И только тогда Лукаш заметил пульт от музыкального центра у друга в руках. - Я искал тебе песни, - шепотом произнес тот, нажимая на кнопки. И через мгновение комнату наполнила мелодия. Никто в этом мире не знает меня лучше чем ты. Никто не спасет от проблемы тоски лучше чем ты Якуб взял руку Лукаша и переплел их пальцы, мягко улыбаясь. Я благодарен судьбе за каждый момент, Когда есть возможность с тобой разделить Эту темноту, этот свет, эту ночь и теплый плед. Пищек удивленно смотрел на друга, с каждой последующей строчкой осознавал, что Кубе пришлось много песен переслушать, чтобы найти эту, особенную, которая описывала всю суть их отношений. Ничто и никто не заменит мне блеск и тепло твоих глаз. Весь мир будет ждать за окном, пока мы будем что-то друг другу шептать - Кстати, я отпросился на завтра. Поэтому, я твой не только на этот миг и ночь, - Куба улыбнулся еще шире. Я благодарен судьбе за каждый момент, когда есть возможность с тобой разделить каждый новый день, новый свет, новый вздох и старый плед, старый плед Песня сменилась другой, такой же душевной, но им было достаточно только одной этой песни, которая, кажется, прочно запала в душу им обоим, чтобы всю оставшуюся ночь провести в объятиях друг друга под приглушенную музыку.