Like a poison

«Поцелуешь меня, и я вырву твой чёртов язык!» Думаю, вы понимаете, почему Микки это сказал. Если хотите знать, то его не столько пугала вся эта гейская хренотень, сколько возможность влюбиться в этого рыжего ублюдка. В тот день, когда Микки решил выбить из тупого Галлагера всё его дерьмо, он уже почувствовал, что хорошо это не кончится. Ему стоило обходить этот сраный магазин за три километра, а к дому их долбанутой на всю голову семейки вообще никогда не приближаться. Но кто мог предвидеть, что всё закончится именно так? Ему следовало пристрелить ублюдка в тот день, когда они впервые оказались в одной комнате, чтобы теперь не умирать самому от разрывающей изнутри тоски. Ему нужно было бежать от этого рыжего тогда, чтобы сейчас не пришлось, задыхаясь, мчаться изо всех сил к его дому. Чтобы сейчас не пришлось чувствовать, как морозный воздух врывается в лёгкие. Как затрудняется дыхание и причиняет острую боль при каждом вдохе. Чтобы сейчас не пришлось волноваться из-за этого рыжего подонка. Из-за его рыжего подонка. Пока его. Микки даже не заметил, как Йен Галлагер начал медленно не только проникать в его жизнь, но и становиться необходимой частью его существования. Никто не смел поступить так с Микки до этого рыжего мерзавца. Никому и не удалось бы. А он смог. Он сумел проникнуть в Микки, забравшись под его кожу. Больно и мучительно, как будто Йен Галлагер был какой-то новой болезнью, неизвестной учёным, а тело Микки бессмысленно пыталось бороться с вирусом из последних сил. Он растворялся в его крови, тёк по его венам, и никакой алкоголь, никакие наркотики не способны остановить это проникновение или хотя бы притупить боль, которую оно вызывало. Микки не успел и оглянуться, как вдруг эта самая «новая болезнь» подобралась к сердцу, опутывая его словно ядовитый плющ. Сдавливая грудь, сдавливая самого Микки, причиняя нестерпимую боль. Овладевая сознанием, забирая старые чувства, принося новые. Йен Галлагер не подчинялся Микки. Он лишь создавал видимость. Милкович приказал никогда не целовать его, и Галлагер послушался. Микки не хотел прикасаться к Йену, но тот был уже глубоко под его кожей. Рыжий завладел его сознанием, и послушание теперь было ни к чему. Он мог сделать так, что каждая секунда, прожитая вдали от его губ, начинала казаться Милковичу бесконечной пыткой. Когда Микки впервые прижался к губам Галлагера, его будто на мгновение пронзила тысяча острых, как бритвы, иголок, раздирающих тело на части. Эти самые губы, о которых он так давно мечтал, оказались точь-в-точь такими, как Микки и представлял. Мягкими, сладкими, подчиняющими волю, разбивающими остатки здравого смысла на мельчайшие созвездия осколков. Словно яд, Галлагер проник в каждую клетку тела Микки, прочно обосновался в его мозгу, создал нерушимую связь между ними и превратил Милковича в безвольную марионетку, сделав его существование совершенно бессмысленным. — Правда? — спрашивает Милкович. Он не надеется, что что-то изменится, не будет просить Йена не делать этого. Он просто не может поверить. Будто огромный ржавый крюк, Йен Галлагер вошёл в сердце Микки, принося с собой неизвестную миру инфекцию, переросшую в страшную болезнь. Как никто не мог вонзить этот крюк в сердце Милковича, так и он сам не способен от него избавиться. А Йен Галлагер снова сумел. Вот так просто взял и, потянув за удочку, вырвал железный крючок с приманкой, который уже стал частью Микки Милковича. Но он не смог забрать свою болезнь назад, и сейчас она склизким клубком обмотала сердце Микки, заставляя его биться в сотни раз чаще и разносить по телу заражённую кровь. И единственное, чего хотел сейчас Микки, так это бежать. Бежать от всего. Снова глотать разреженный воздух и пытаться заглушить душевную боль физической. Когда появилась Сэмми, он был бесконечно благодарен судьбе за то, что она позволяет ему убегать. Убегать не от Сэмми, а от Йена, от себя, от всего мира и от этой чёртовой болезни. Нестись, нестись хоть до границы с Мексикой и дальше, нестись, пока не упадёшь, забыв всё и не думая ни о чём, бежать пока лёгкие не начнут пылать и разрываться, словно сосиска, которую передержали в микроволновке. Микки Милкович был рад, что ему не удалось прикончить эту стерву тогда, потому что сейчас она позволяла ему снова бежать. Микки потерял счёт времени, но, когда он наконец оказался дома, за окном было темно. Первое, что он сделал, — отправился в ванную. Ему просто необходимо смыть с себя Галлагера. Микки взял кусок мыла и тёрся им, пока не остался лишь маленький обломок. Он скрёб кожу ногтями, местами разрывая её и царапая своё тело. Он тёр изо всех сил, между пальцев, за ушами и подмышками, вымывал грязь из-под ногтей на руках и ногах. Пытался достать гнусного Галлагера из-под своей кожи, из своих лёгких, сердца, мозга, отовсюду. Он выдавил огромную оранжевую каплю шампуня, размыливая его по всей голове. В воздухе запахло апельсинами и ещё чем-то пряным, но Микки не мог понять, чем именно. — Твою мать, — он со всей силы стукнул кулаком по плитке, задевая стеклянную стойку для мыла и рассекая руку до крови. К несчастью Милковича, долгожданная боль не приносила облегчения. Микки медленно сполз на дно ванны. — Грёбаный Галлагер, чтоб ему… «Рыжик забыл свой шампунь», — горько усмехнулся он про себя. В этот момент Микки понял, что замени он хоть всю заражённую кровь на совершенно чистую, пересади хоть все органы, от этой болезни ему не избавиться. Может, именно поэтому Йен Галлагер до сих пор не известен учёным? Потому что ни один носитель этой инфекции попросту не доживал до приёма врача? Микки наскоро вытирается первым попавшимся под руку полотенцем, также наскоро одевается и снова бежит. Третий или тысячный раз за день. Он не помнит, но это и не важно. Он стучит ногой в дверь, бьёт кулаком, звонит в наверняка сломанный, как и всё в этом доме, звонок. Спустя полторы минуты на пороге появляется рыжий. Микки резко хватает его за клетчатую рубашку, выталкивая на середину двора. — Думаешь, можешь поступить как последний подонок и снова свалить? — удар в скулу. — Думаешь, можешь снова замкнуться в себе и резать вены, как твоя психованная мамаша? — куда-то в районе губ. Йен качается и падает. — Думаешь, ты такой же, как она? — под рёбра. — Думаешь, я тебя брошу и… — он не заканчивает. — Микки, — раздаётся хриплый голос рыжего. Он сплёвывает скопившуюся во рту кровь. — Прости. Милкович снова не верит. Вот так просто? Так просто, и всё снова как было? Он смотрит на рыжика, а тот медленно, словно в усталости, растягивается на пожухлой мягкой траве. Йен смотрит несколько долгих мгновений на лицо Микки, а потом отворачивается и переводит взгляд на ночное небо, усеянное мириадами звёзд. Он кладёт одну руку на живот, а второй хлопает по земле, будто приглашая Микки присоединиться. «У нас есть звёзды, наша молодость, наша любовь, переполненная ненавистью и отчаянием. Так прости же меня и раздели со мной мою ношу». Микки не спешит. Он медленно, словно боясь спугнуть что-то, снимает с себя парку. Потом также медленно опускается на землю, притягивает рыжика поближе, легонько целует его в лоб и укрывает их обоих тёплой одеждой. — Это что мой шампунь? — ухмыляется Йен. Микки не отвечает, лишь крепче сжимает тонкие и холодные пальцы рыжего. Йен Галлагер продолжает струиться по его венам. Он — его смертельный яд, но лишь благодаря ему Микки продолжает жить.