this is reality

Сонун подводит взгляд к небу – над китайским кварталом оно всегда в дыму и серое, некрасивое, как и все люди здесь, как он сам. Сонуну восемнадцать всего, а он уже разочаровался в жизни. Разочаровался в четырнадцать, впервые почувствовал горечь вселенской несправедливости. Он дышит постмодернизмом, пишет стихи и продает мяту по утрам на входе у рынка, а на заработанные деньги покупает травку у одного барыги. Если бы он захотел стать донором крови, его послали бы трёхэтажным к чёрту на рога. Сонун знает, что он забыл в китайском квартале. Китайский квартал – это женщины, занимающиеся работой мужчин, это мужчины, которых хватает ровно на бутылку палёной водки, и уборщики, вечерами собирающие трупы этих самых мужчин. А ещё это шикарный доступ к дури и шикарная возможность познать всю горечь жизни. В Бруклине такого нет. У Сонуна руки пахнут мятой. Он берет по доллару за десять пучков, за день получает пять долларов и прячет их под вспоротую обложку «Превращения», в итоге одним воскресным вечером запасаясь травой на неделю. Мяту покупают в основном женщины, чтобы не так сильно вонять китайским кварталом, но даже приятный аромат на них превращается в омерзительную вонь. Хорошо пахнет только Сонун. В Бруклине у Сонуна счастливая семья, большой дом и лабрадор с белым пятном в форме яблока на брюхе; в Бруклине его называют милым «Дэн» от «Дэниэл», но в Бруклине этого прозаичного «Сонуна» нет. Он не живёт там, он просто существует, не ощущая всех прелестей омерзительной жизни. Рядом с Сонуном случайная старуха продает тухлую рыбу и благодаря маразму рассказывает ему о том, как она ненавидит японцев. «Кореянка», — думает Сонун, и приходит к выводу, что корейцу не надо повода для того, чтобы ненавидеть японца, хоть и освобождение произошло года шестьдесят три назад, это уже стоило бы забыть, и вообще он не понимает, какого чёрта эта старуха всё ещё жива. На её месте он предпочёл бы сдохнуть ещё до освобождения, но она в упор продолжает торговать своей тухлой рыбой, затем на коленях подбирает мелочь, которую ей бросают под ноги. После она хочет пойти к барахолке через полмили и выкупить тот красивый гребень с китайскими иероглифами, чтобы стать перед треснувшим зеркалом и в последний раз расчесать длинные, но уже седые волосы, надеть ханбок и почувствовать себя молодой. Сонун не сочувствует. Он желает ей смерти. В аду херово, но на земле хуже. Старуха собирает мелочь всё так же на коленях, не жалуясь на больные суставы. Минутка счастья в любом случае стоит часов боли, Сонун понимает это, как никто иной, но он счастлив только тогда, когда курит. На рынке курить нельзя – у них уговор с барыгой, который отдаёт Сонуну травку за половину цены, но в отместку не разрешает ему курить при людях. Сонун не курит не потому, что честный, а потому, что крысы этого барыги везде и всюду, и если старуха рядом окажется кем-то из товарищей этого хитреца – Сонун не удивится. У барыги этого имени нет. Его называют либо Тукацом, либо прозаичным Street T, Сонун даже догадывается, за какие заслуги. Ти можно найти вечером в местном ресторане – он заказывает стейк с кровью, на нём всегда школьная форма и вообще он больше подобен школьнику, нежели барыге. Если фишка Сонуна – волосы до плеч, которые он зачесывает в хвост, то фишка Ти – то, что он действительно школьник. Сегодня воскресенье. Старухе не хватает доллара до того, чтобы купить себе гребень. Сонун тычет ей смятой бумажкой в сухие, сморщенные руки и шепчет «сдохни уже счастливо», а сам сворачивает оставшиеся два пучка мяты в сумку, и, вальяжной походкой, сунув заработанное в карман, напевает and we lived beneath the waves, понимая, что для китайского квартала битлз не существует, как и другой хорошей музыки. В ресторане Ти жует кусок стейка, а рядом с ним сидит паренек и тянет дрожащими руками мелочь, прося коксу. Паренька Сонун знает – он красив, у него кепка черная такая с символикой хиппи, а ещё он шикарно поёт. Один из тех ребят, которые продают свои амбиции в обмен на вторую вселенную. Сонуну даже грустно – он однажды слышал, как этот нарик поёт, а потом видел, как вкалывает себе не геру, а СПИД в шприце, затем трахается со всеми подряд – мстит за полученную случайной связью болезнь. — Алоха, Чонван, — Сонун притворно улыбается, присаживаясь рядом с Чонваном – когда их бедра соприкасаются, мелкий нервно дергается и смотрит стеклянными глазами на Сонуна. — И тебе не хворать, — говорит Чонван, пряча дрожащие ладони в карманы. Они должны ждать, пока Ти закончит есть. Ти – эстет, ему не больше семнадцати, но в нём много тонкого артистизма, он даже наркоту продает красиво, да и всё в нём утонченно – начиная со взгляда, полного отвращения, заканчивая маленькими шрамами на руках. Ти подобен маньяку с перемкнувшей шестерёнкой в голове. Сонун им правда восхищается. Они похожи. Ти оставляет от стейка два небольших куска. Тот, который поменьше, оказывается во рту Чонвана, он глотает жадно, потому что за три дня ни разу ничего не ел, всё собирал деньги на дозу. Чонвану осталось жить не более недели – Сонун отмечает, что скоро похороны. Хотя кто его будет хоронить? Заберут чистильщики и закопают где-то в особо грязном месте. Доза Чонвана оказывается на порядок меньше, чем он ожидал, но всё дело в деньгах – на мелочь многого не получится. Чонван подскакивает от счастья, руки дрожат, он сбегает с ресторана сразу же, потому что если он попробует вдохнуть сейчас – Ти снесет ему голову, а Чонвана должно хватить ещё на дозы две-три. Сонун фыркает – он забыл напомнить мелкому написать завещание перед тем, как его выбросят в «братскую могилу» китайского квартала. — Сонун, здравствуй, — Ти подвигает тарелку к нему, но Сонун мотает головой. — И тебе не хворать, — Отвечает Сонун. Барыгу злит, когда кто-то нарушает его ритуалы, а Сонун всего лишь хочет показать, что Ти – обычный человек, даже более — всего лишь школьник, из-за завышенной самооценки возомнивший себя кем-то большим. — Побеседуем? Или сразу отдашь мне то, за чем я пришёл? — интересуется он, пока Ти медленно закипает, а затем кивает, оставляя выбор Сонуну. — Я сегодня буду задавать много вопросов, потому что за эту неделю их порядком накопилось. В свою очередь, ты задашь мне один вопрос, но такой, которым можно будет меня подловить. Ти расслабленно улыбается и кивает. Они всего лишь дети, любящие азартные игры и наркотики, с затянувшимся пубертатным периодом, с врожденным максимализмом у одного и полученным постепенно минимализмом у второго. — Так вот, — Сонун чувствует едва слышный аромат мяты. — Почему ты тот, кем есть сейчас? Ти размышляет над ответом, осматривается вокруг перед тем, как ответить, а потом тихо произносит. — В китайском квартале люди либо продают наркотики, либо продают себя. Сонун смеется громко, беспечно, но даже так их никто не слышит. Они оба похожи на дуэт школьника и его старшего брата, случайно пересекнувшихся в одном ресторане. Школьник, вероятно, отмечает хорошую оценку за тест, а старший брат, скорее всего, пришёл заранее, чтобы получить столик для себя и своей подружки. — Получается, я продаю себя? — спрашивает старший, доставая один пучок мяты, затем небрежно бросает его к куску мяса. Ти всегда оставляет Сонуну так, чтобы больше крови, поэтому он надавливает пальцем на остаток стейка, мешая зелёный с красным. Только здесь мясо действительно с кровью. — Получается, так, — Ти загадочно улыбается, смотрит на месиво у себя на тарелке, а затем продолжает. — Ты продаешь свою жизнь, которую можешь прожить иначе. Отмечать национальные праздники. Завести множество друзей, менять девчат, как перчатки. Работать на заправке, чтобы собрать денег на машину, в то же время не прося помощи у родителей, потому что нужно казаться взрослее и самостоятельнее. Ходить на танцы и пытаться заглянуть партнерше под юбку каждую субботу, когда лицам до восемнадцати вход бесплатный. Дуться, когда мать показывает подругам старые детские фотографии, где ты с голой задницей и выпачканный каким-то дерьмом. Выбираться с родителями на новый год в кино, смеяться на дешёвых драмах и плакать на дорогих комедиях. Нет, это не сонуново. Это не для него. Сонун горько смеётся, чувствуя, как желудок скручивает, а на виски начинает давить боль. — Как-то закончились у меня вопросы, — произносит он, потупив взгляд в кусок мяса. Сонун хочет быть съеденным прямо сейчас. — Пришла очередь моего вопроса? — Ти задевает под столом ногу старшего, отчего становится как-то не по себе. Этот Ти хитрый, хитрее Сонуна, он хитрее был бы даже бога, если бы тот существовал. Не покидает мысль, что Ти может обхитрить весь мир, даже глазом не моргнув. Сонун запускает пальцы в карман сумки, от злости сминая пучок мяты так, что ароматный сок покрывает внутреннюю сторону ладони. Барыге хочется врезать так, чтобы губу в кровь, душу вдребезги, чтобы разбить эту его хитрость и самоуверенность, потому что слишком обидно за себя – старший чувствует себя отсталым, хотя на самом деле у них одинаково прогнившая среди трупов мужчин мудрость. А потом Ти спрашивает, а Сонун понимает, что не знает ответа на такой глупый вопрос. — Кто есть ты, Ли Сонун? И если он назовет своё имя, то это определенно можно будет сосчитать ложью. *** Сонун может воскреснуть в течении шести минут, и это совсем не клиническая смерть. Шесть минут у него на то, чтобы скурить косяк и посмеяться над тем, какое же отвратительное слово – «косяк». Не отвратнее самого процесса – Сонун втягивает долго, глубоко, как старая шлюха, почти профессионально. Почти только из-за осознания того, что у Ти получилось бы лучше. Это тупое чувство, когда понимаешь, что есть кто-то лучше тебя – он глушит его марихуаной. Глушить тупые эмоции – это не единственная волшебная способность марихуаны. Трава ведёт Сонуна в чащу далеко от квартала, на саму окраину города, где люди не шарят в четыре утра, едва встретив грязно-серый рассвет. Где-то глубоко внутри Сонуна какое-то сверхъестественное существо подсказывает ему о присутствии небольшой поляны, которую найти можно, если идти глубоко вглубь. В этом году много мяты. Даже слишком много, учитывая, что город этот грязнее души Сонуна и одновременно чище души Ти – если она у него есть в его-то семнадцать, конечно. Сонун через проверенных людей узнает, что Ти недавно только семнадцать исполнилось, он действительно учится в школе и собирается в институт, хотя он работал уже тогда, когда впервые занял третье место в списке по успеваемости. Он смеётся тихо и падает на травяное покрывало, чувствуя, как спина постепенно становится мокрой из-за недавнего дождя. Задается вопросом – интересно, если бы он жил где-нибудь вне квартала и Нью-Йорка вообще, небо было бы иным? — У Америки все звёзды на флаге, больше нет, — Сонуну чудится Ти. Такой живой какой-то, почти настоящий, но всё равно через наркотическую дымку, ведь так и должно быть. Так должно быть, если он сейчас правда стоит там и рассуждает о звёздах. — Я слышал, что звёзды только в нашем воображении, — Ти продолжает рассуждать, а Сонун лишь смеётся – всё, аншлаг, кажется, дозировка была слишком большой. Его тут быть не должно, хотя бы потому, что показаться перед Ти в таком виде – позор века. Почему-то хочется, чтобы младший сейчас тоже принял, начал биться в конвульсиях, чтобы страдал сквозь смех, чтобы стыд был общим – и тогда они, возможно, могли бы стать друзьями. Призрачное «возможно» глубоко в голове, оно заставляет трескаться вены, болеть этим «возможно», потому что у Ти нет такого слова в лексиконе, равно как и «если», «может быть», «вероятно». — Вероятно, — Сонун смеётся слишком громко, громче, чем позволено ему. — Вероятно, я накурился слишком сильно. — Ты похож на пьяного, скорее, чем на накуренного, — как и думал Сонун – у Ти нет неопределенности в каждой фразе. Он проматывает в голове весь вчерашний разговор, ищет, за что бы зацепиться, где бы его подловить, но ничего не находит. Сонун хочет, чтобы отчаялся Ти, а в итоге отчаивается сам. — Мерзкая несправедливость, — у Сонуна волосы грязные, связанные в тугой хвост, и, если честно, с короткими ему было бы лучше намного. Он выглядел бы немного живее, возможно, выглядел бы немного как человек, а не как реквизит фильма о чужих. Сонун не понимает, почему Ти так привязался – он везде, он даже внутри, действие наркотика – не препятствие для него, это отторгает и огорчает. — Твои чувства никому не интересны, Сонун, — отчасти Ти говорит правду. Разве было интересно той старухе, что чувствовал Сонун, когда отдавал ей грязную бумажку? Кому вообще когда-либо было интересно? Он смеётся заливисто, как всегда, когда особенно плохо, потому что плакать нужно, когда хорошо, а радоваться – когда херово. Сонун подмечает, что новая татуировка должна быть именно с этой фразой, рядом с кривоватой «you try to…», теряющейся где-то между лопаток. Ти теперь не кажется отвратительным. Он кажется интересным ровно настолько, чтобы захотелось узнать. И вроде бы в мире узнали уже всё, кроме, вероятно, самого человека, а всё почему – потому что все эгоисты гниют в грузовиках уборщиков. Сонун хочет быть немножечко эгоистом, потому что тогда он сможет самолично увидеть, как труп Ти загружают в этот же грузовик, затем как он начинает разлагаться где-то рядом с тем местом, где сейчас они находятся. А потом Ти падает рядом с Сонуном, только лицом в траву (потому что там, на спине, крылья летучей мыши). У Сонуна снова множество вопросов, он записывает их как свои стихи на руках, чтобы не забыть, и это не крестики-палочки, а целые фразы, годные скорее для поэм, а не для бесед. — Почему тот человек, который называет себя Street T, ходит в школу? Собственно, зачем? — спрашивает он. Сонун немного трезвеет, не понимая, в чём дело – это он стал нечувствительным к наркотикам, или же это время прошло так быстро? — Чтобы почувствовать – каково это, быть обычным ребёнком, — послевкусие после фразы Ти такое, будто он совсем не закончил, хотя даже не начинал. — Ты ведь тоже бросил школу. А у тебя было будущее, первый в списке по успеваемости Ли Сонун. Откуда ты знаешь? – самый глупый вопрос прямо сейчас, поэтому далее Сонун не спрашивает, а рассказывает сам. — Я бросил школу как раз тогда, когда понял, что после окончания обучения жизнь поставит меня перед фактом: забыть всё, чему меня учили раньше. Школа так-то бесполезна, особенно если я уже знаю, что сдохну от СПИДа где-то под твоим рестораном, когда буду колоть себе дозу самого сильного. — А ты совсем не накурен, я смотрю, — в словах Ти чувствуется улыбка. Сонун знает, что голоса людей меняются, когда они улыбаются, и это легко можно увидеть, но посмотришь на младшего – ничего. — Пора переходить на что-то тяжелее. Сонуну не позволит мята. Мяты хватает только на марихуану и старую газетную бумагу, чтобы писать стихи. От стихов у него уже голова болит, а строчки мешаются в голове, где-то там глубоко в голове бизнес судит содомию, а ствол пистолета во рту мешает выкурить косяк, и это до черта отвратно, от этого хочется выблевать те жалкие крохи ужина, которые были у него. Сонун так и отвечает – ему не позволит мята. Ти в свою очередь отвечает, что хотел бы, чтобы Сонун присоединился к его компании. Старший тихо смеётся, потому что у Ти это был как раз не вопрос, а самое настоящее утверждение. Значит, этот поганец всё-таки помнит об их уговоре – один колкий вопрос от Ти и много мелких вопросов от Сонуна. Сонун спрашивает, что за люди в его компании, хотя на самом деле немного всё равно. — Я буду знакомить тебя с каждым отдельно. Единственное, что тебе нужно знать – у всех нас нет имён и будущего. — Он ворчит куда-то в траву, хотя голос монотонный, даже металлический, совсем без оттенков или малейших интонаций – бесит эта неестественность. — Похоже, я подхожу, — Сонун окончательно трезвеет – солнце уже в зените. — Мы не знаем, кто мы, поэтому ты больше всех подходишь, — голос у Ти уже четче, он звучит как-то лучше, как будто старший снял беруши и наконец-то может нормально слышать. Когда Сонун вникает в суть слов Ти, его начинает трясти от злости – он ведь так удачно забыл главный вопрос. — Попробуй дать мне ответ на этот вопрос в течении десяти дней, и я отдам тебе любую дурь, какую пожелаешь, в любом количестве, — Ти поднимается и исчезает так же непонятно, как и появился, а Сонун ещё долго лежит на траве, мучаясь над одним единственным вопросом – неужели ему никогда не удастся узнать, кто он такой? *** Митре пятнадцать, он работает уборщиком. Он оказывается весьма интересным человеком, несмотря на исходящую трупную вонь от него. «Это не главный фактор», – думает Сонун. Как и то, что Митра едва подростком стал, а трупов держал уже больше, чем многие уборщики со стажем. И вообще, уборщик – очень благородная профессия. Так говорит Митра. Он помогает миру стать чище от «ненужных» людей. На «ненужных» Сонун впадает в ступор. Рядом сидит Ти, и он не может оплошать прямо сейчас, но что-то внутри хочет сказать – «ведь я тоже ненужный». Это что-то внутри неблагоразумное совсем, раз уж гадает, что после таких слов Митра переоденется в серую форму и вывезет Сонуна на своём страшном потрёпанном грузовике, напевая при этом что-то олдскульное. Отвратительно. Когда Ти приводит в небольшое кафе с хуевой тучей пустых столов Митру, тот оценивает сидящего за дальним столиком Сонуна сначала непонимающим, а потом полным отвращения взглядом. Потому что раз уж Ти привёл новенького в их уже сформировавшуюся компанию – значит, новенький этот вполне может оказаться тёмной лошадкой в их закрытой касте. У Сонуна огромный серый свитер с нарисованным «bad» фломастером, он выглядит слишком по-домашнему, от него воняет не трупами, подобно Митре, и не дорогими духами, подобно Ти, а свежескошенной травой и мятой. Митре кажется, что что-то в этом парне есть – он подолгу молчит, как и Ти при их первой встрече, изучает свои руки с искусанными ногтями, а потом выдаёт что-то неприятно-неожиданное. — Какая у тебя смена, Митра Джин? — такое спокойное, будничное произношение, как когда спрашивают кое-что весьма обычное, вроде «сколько стоят помидоры на рынке» и «когда по телевизору покажут ту новую комедию». Всё-таки смена Митры интересует Сонуна куда больше комедий – эта информация пригодится ему в будущем, ведь отношения Сонуна и Ти всё ещё на уровне показательной приязни, а на деле – взаимной ненависти, граничащей с больным интересом. А это значит, что старший всё ещё надеется увидеть труп Ти, которого забирают уборщики, но если это сделает друг младшего, Митра, то процесс будет куда увлекательнее – друг сбрасывает друга к сотне разлагающихся трупов. — Вторая, по чётным дням, — взгляд Митры так и кричит, мол, «что это тебе даст?», но Сонун никогда не раскрывает карты раньше времени. Старший за столиком улыбается и благодарно кивает. Митра не находит это странным, потому что: — Ти наконец-то нашёл родственную душу, это радует. И Сонуну не узнать, что познакомились они во время уборки, когда напарник Митры загружал труп мужчины, нарушившего правила Ти. Тот же с помощью своих шестёрок обеспечил ему самосуд – у Street T ничего просто так не бывает. В любом случае Ти – мелкий ребёнок, обеспечивший себе авторитет не на словах, и это ужасно пугает, потому что Аль Капоне было за сорок, а Ти нет восемнадцати. — Тотчас героин продавали под видом сиропа от кашля, — говорит Сонун, понимает его только один человек в зале. У него даже дома сохранилась стеклянная баночка с потёртой наклейкой «Heroine» и пометкой «для детей». Самый что ни на есть героический сироп от кашля для сегодняшнего ребёнка, потому что если дети – это современная молодёжь, воспитанная в лучших традициях постмодерна, а кашель – это разочарование в жизни, то героин – лучшее от этого временное лекарство. Митра получает от Сонуна подарок – пучок мяты. И это уже значит многое. *** Когда встречаешь Нам Тэхёна – видишь оживленную цитату Ти: «в китайском квартале либо продают наркотики, либо продают себя», и Нам Тэхён – отличный пример второго. Это «второе» у Нама почти семейное – так делали его мать, бабушка, и прабабушка, и так должно быть с ним. Никого не волнует, что он мужчина. Как и то, что Нам Тэхёну нужно лечение от кучки синдромов со странными названиями, потому что Тэхён – существо абсолютно замкнутое и асоциальное. Удивительно, Ти нарушает своё обещание знакомить с одним человеком со своей компании на каждой встрече, когда за Тэхёном оказывается ещё один забавный объект. И всё бы ничего, только вот этот объект – постоянный клиент Намтэ. Ти не может перечить – Сон Мино выше и сильнее, его наверняка в детстве насильно тянули на занятия по боевым искусствам, да и Тэхён, пусть и кажется хиленьким, имеет при себе мышечную массу, только вот пацифизма в его теле в два раза больше, чем воды. В этот же день узнается, что в компании их всего пять человек, где Сонун – шестой, лишний сначала, но прижившийся уже. Ни Тэхён, ни Мино не имеют ничего против прибавления в их импровизированной семье, в отличие от Митры – Мино невольно сообщает, что Митра до сих пор дуется, но Сонуну как-то всё равно. — У Мино и Тэхёна что-то вроде Сида и Ненси, — говорит Ти. — Сначала появился Тэхён и купил на все деньги у меня героина, а потом оказалось, что он хороший собеседник. Вместе с ним появилась наша компания из тех, кому не место в этом мире, но кто не хочет умирать. Затем он притащил к нам своего дружка Мино, он стал четвёртым. — А пятый кто? — насмешливо спрашивает Сонун. Они идут по особой улице квартала, горящей красными фонарями, потому что лучшее место, где можно узнать человека – место его работы. — Ещё не время, — коротко отвечает младший. Не время так не время, Сонун совсем не любопытный, особенно тогда, когда всё ещё ищет ответ. А ответ он так и не нашёл, хотя, наверное, таскаясь с теми, кто не знает о своей сущности, он тоже не будет знать, кто он, и в этом вся загвоздка, потому что покидать компанию Ти он не собирается. — Матушка будет злиться, — Нам Тэхён говорит впервые за весь вечер, у него голос неестественно-хриплый, он задыхается даже от трёх слов. «Зато стонет отменно», – звучит в голове голосом Ти, но Сонун не прислушивается. Его не тянет ни к женщинам, ни к мужчинам, у него особая страсть – создание своего иллюзорного мира с помощью наркотической дремы, она для него всё – спасение, секс, любовь, даже помощь в безрезультатных поисках ответа на свои вечные вопросы. Матушка Тэхёна действительно будет злиться где-то в аду, в зоне для умерших от СПИДа шлюх, где, в конце концов, загнётся и Намтэ, а потом за ним и Мино, который не оставит этого парня даже там, после смерти, а мать его будет подговаривать – «сыночек, раздвигай ножки, работа семейная». Сонун почти истерически, но тихо смеётся, где-то в глубине души догадываясь, что если бы ад существовал, то всё было бы как раз так. И ад был бы на земле. Звёзды действительно только на флаге. По крайней мере, на небе над «улицей красных фонарей» ни единой, и только жалкие пятьдесят, обозначающие соединенные штаты, даже не сияют на смятой грязной тряпке. Если проводить параллель с флагами, то у Сонуна душа изрезана под британский, хотя полосок у него даже больше – они вертикально, затем горизонтально, затем и вовсе зеркально трижды, поэтому Сонун совсем побитый, почти как душа Ти, хотя существует ли она – всё ещё вопрос. Не главный, но Сонун задумывается об этом даже чаще, чем о том громком «кто ты есть». — Знаешь, где мы, Ли Сонун? — спрашивает Нам. Старший даже не пытается ответить колким «а ты ещё говорить умеешь», и лишь мотает головой – он умеет читать между строк, но попросту не видит, что можно прочесть между этих. — Мы над пропастью. А тогда Сонун видит. Впереди – всё красное, но это не совсем похоже на тот красный, который соблазняет, а на тот, который кровавый. Позади – всё чёрное, без фонарей, где всё ещё вонь от трупов и другого различного дерьма. Это потому что пьянит, потому что стоит только посмотреть вниз и Сонун видит, как красный мешается с чёрным, создавая при этом невероятный цвет. — Мы сейчас над пропастью, или уже пересекли её? — корейский Сонуна вдруг становится английским, как в сломанном магнитофоне, но он просто сейчас не разбирает, на каком языке лучше передать свои ощущения. — Разве мы не живём в пропасти? — слышен смешок Ти. Это вытягивает старшего в этой компании из десятка иллюзий, возвращает на землю, но ничего дельного он сказать не может – эти люди снова заставляют его задуматься. И вроде бы всё то, о чём они говорят – плод своеобразного мышления Сонуна, но у них это гораздо глубже, пусть Сонун уже в самом низу, пусть он профи в этой рутине. Поэтому, только упав в сам низ, он понимает, что все ответы – на поверхности, внутри этого отвратительного Ти, почти убитого Тэхёна-Ненси, его Мино-Сида, даже Митры вместе с его трупами, и вполне в том неизвестном пятом, что-то даже подсказывает, что самая большая часть именно на нём. Но никак не в Сонуне, потому что пока он сам себе не принадлежит – выбраться обратно не сможет. Тэхён дёргает Сонуна за рукав, потому что у того на лице написано, в какой он панике сейчас, даже не двигается с места и смотрит на носки своих ботинков, в красно-чёрный симпозиум, а на губах только пафосное «я не знаю». — Мы идём или будем стоять тут? — спрашивает Нам, полностью отрезвляя Сонуна. Он глубоко вдыхает грязный кислород и идёт вперед. Они заходят в первый попавшийся «отель», и если знакомство с Митрой было в кафе за чашкой кофе, потому что он сам такой спокойный и строгий, то знакомство с Тэхёном и Мино должно быть в борделе, потому что они оба дети похоти и порока. Мино берёт комнату, тащит за собой Тэхёна и Ти с Сонуном тоже, потому что без них никуда, это нужно видеть. В тот раз Сонуна тошнило от запаха Митры, пусть он и привык, а в этот раз тошнит от вида Намтэ, отсасывающего Мино глубоко, по самую глотку, как не получилось бы у самых лучших шлюх. Нам Тэхёна оценивают на «средний», потому что он не может забеременеть, а если когда-либо сможет – его уровень сразу падёт. Ти предлагает Сонуну не стоять у входа, а сесть рядом на удобное кресло. У них тут периньон, тусклое освещение и пошлые шлепки – не хватает только попкорна. В Сонуне просыпается моралист – Ти семнадцать, а пить он умеет уже, и когда говорит, что стоны Тэхёна похожи на плач – это не пьяный бред. Своим «стоп» Ти оттаскивает Мино от Тэхёна, потому что действительно хватит, потому что Сонун уже достаточно хорошо узнал блядскую сторону этой жизни, помимо утопично-безысходной, и пусть даже это выглядело красиво – этакий экскурс в ещё одно новое место – рано или поздно нужно было прекращать. — Нас научил этому пятый, — говорит Мино так грустно, как ребёнок, у которого отобрали любимую, пусть и сломанную, игрушку. — А пятый, он… Все тут играют за правилами Ти, поэтому Мино не продолжает – нельзя. Сонуна не особо сгрызает любопытство. Его не привлекает эта содомия, он скорее собирается быть символом свободы в их компании, а не символом разврата. И если Ти символизирует правящий миром бизнес, а Митра – правящую бизнесом смерть, то что же символизирует тот пятый? Какой грех берёт он на себя? *** Сонун впервые видит убитого безысходностью Ти. Он сует ему смятые бумажки, чтобы получить спасительный пакет, и Ти просто берёт и отдает. Это странно – Street T никогда не нарушает свои ритуалы. Он не ест, не пытается разговорить или унизить, он даже не напоминает о своём вопросе. Ти просто смотрит на Сонуна невидящим взглядом, совсем без мыслей, но с толикой отчаяния. — Что произошло? — спрашивает Сонун, потому что даже его жутко бесит – неинтересно, когда его не заводят в тупик. — Ти, я сейчас чувствую себя автором, которому не разрешили опубликовать стих в газете только потому, что он написан на чёртовом французском, потому что я совсем не понимаю, что ты сейчас хочешь от меня услышать. — У меня ствол, — говорит Ти. — Во рту. Сонун пытается читать между строк, но сегодня он слеп, как крот, а после «я покидаю школу», он, кажется, начинает отдалённо понимать. Надо же, золотой ребёнок уходит со школы. А почему? — И что же произошло? Неужели из-за оценок? — это такой вопрос обыденный, кажется сперва, а потом, если копнуть глубже, можно заметить в этом скрытый смысл. Ти не знает, как рассказать. Ти не знает, стоит ли вообще рассказывать. То, что он сделал – необдуманное, и вообще, с такими проблемами скорее к Тэхёну, чем к Ли Сонуну, потому что Ли Сонун совсем неземной, а такие вещи – не его специальность. — У нас был секс с учителем. Он заставил, — Ти запускает пальцы в волосы, прячась в рукавах школьного пиджака, а затем истерично смеётся. — Его вывезли утром. Утром, на грузовике уборщиков. Я сам это сделал. И впервые, кажется, Сонун действительно не знает, что сказать, но, в общем-то, Ти сделал правильно. Мысли в голове не вяжутся, поэтому Сонун только подхватывает этот горький смех, пока Ти борется с истерикой. — Вчера нашли труп Чонвана, — вдруг говорит Сонун, а Ти перестает смеяться и поднимает на него удивлённый взгляд – наконец-то он смог отвлечь младшего. На самом деле Чонван действительно сдох от передозировки прямо на рынке, потому что купил дурь у какого-то левого барыги, а это не гарантирует качество. — Я не получил приглашение на его похороны, досадно, — Ти уже даже как-то веселее, кажется. Он даже находит силы для сарказма, что вообще уму не постижимо – и всё-таки он всё ещё ребёнок, у него всё ещё пубертатный период, он всё ещё ищет себя. Пусть Сонун старше всего лишь на год. *** Пятый оказывается Сонуну ближе всего. Он даже мятой пахнет, как Сонун – или это ему так кажется? У него глубокий внутренний мир, он с радостью делится им с Сонуном, потому что так нужно, потому что это хорошо. И вообще, всё, что связано с пятым – это хорошо, это нужно. Сочувствие Митры, потому что тот самый пятый если станет ближе, то это навсегда, ревность Ти по той же причине, что и сочувствие Митры. Одобрение он получает только от парочки Тэхёна и Мино, и не потому, что пятый – комок разврата, а потому что пятый близок самому Сонуну, а это самое главное. С пятым не поговоришь никак. Он не умеет говорить, но толкает Сонуна на пустые разговоры. Сонун впервые говорит так много. Он впервые вспоминает о том, как они вместе со своей семьёй, когда его звали ещё Дэниэлом, ходили в кино. Это было ещё тогда, когда люди умели смеяться над комедиями и плакать над мелодрамами, когда Сонун был мелким росточком глубоко внутри Дэниэла, но созревал удивительно быстро. Его подпитывали страхи, боль и социальная ненависть к ботану-Дэну, у которого всегда были лучшие в классе оценки. Сонун созрел тогда, когда его в конце концов подпитали травкой, Сонун появился быстро, он был мёртв внутри живого, он громко орал say no no no to drugs на весь город, с охапкой самых ненужных вещей в сумке по дороге в китайский квартал. Сонун был во всех пониманиях настоящим. В этом он был похож на пятого – пусть он лишь иллюзорная личность внутри Дэна, но он всё же куда реальнее забитого мальчишки. «Дэниэл Арманд Ли» ищет своё надгробье среди трупов на свалке, а Сонун прямо сейчас существует, у Сонуна безмолвное общение с пятым. А пятый – связующее звено всей компании Ти. И теперь он связывает так же и Сонуна вместе с остальными, они теперь вместе видимо на вечность. У него мания к пятому, но не любовь. Любовь вообще это какой-то там сложный химический процесс, почти секс, а Сонун, как известно, на сто сорок процентов асексуален. Пятый внутри, и снаружи, и везде, потому что пятый – это героин. Сонун лежит на траве на той самой поляне. Рядом с ним Ти с новой дозой, потому что Сонун долго без неё не может, ему сразу становится плохо и больно, он перестаёт чувствовать связь с тем миром, который создавал себе так долго и трудно. Внутри брыкается Дэн, но он уже почти мёртв. Сонун всматривается в грязно-серое небо сверху, оно тяжёлое и унылое, а героин наконец-то нашептывает ему, что в правильной постановке вопроса к себе уже скрыта половина ответа.