Адюльтер

       Джареду с самого детства вдалбливали одну простую истину «не твоё — не трогай». И вроде бы всё в этой фразе было очень даже понятно для семилетнего мальчишки-альфы, чей клан захватил соседний союз кланов. Да и в десять, и в двенадцать и даже в пятнадцать лет всё было понятно. Неясно было только одно: зачем его младший отец постоянно говорит об этом? Ну запомнил Джаред, что нельзя чужое трогать, хорошо запомнил, накрепко, так и что с того? Воровать он не был горазд, на чужое никогда не зарился. Почему это так важно, чуть ли не заповедь?        Понял потом, когда исполнилось девятнадцать и пришло время искать себе омегу. Надо сказать, это было нелёгким делом. Из старых знакомых, которые были ещё до захвата клана, оставалось всего две омеги, и те были заняты. После того, как горстку выживших отправили прямо в лапы властителю-объединителю Восточных кланов Джеффри Моргану, всё стало ещё труднее. Здешние относились к чужим, как к мусору, несмотря на то, что вот уже двенадцать лет они служили при дворце.        Младшего отца, Шерона, Джаред видел только час в день — перед сном. Старший погиб при нападении ещё двенадцать лет назад. Шерон работал в одной части огромного дворца — Джаред в другой. И обозначенные территории никак нельзя было пересекать.        Джаред не особо заботился о том, чтобы найти себе Пару, но когда его знакомые постепенно начинали остепеняться со здешними, то сразу же переходили из касты раба, как ни крути, в касту повыше. Они переставали быть отребьем, заводили семьи и, при желании, мигрировали с Парой в другой, более лояльный клан. Многие оставались и тут.        В девятнадцать Джаред понял всю суть «заповеди» отца. Шерон знал заранее, предвидел, когда узнал, что его сына приставили не к кому-нибудь, а к Дженсену Эклзу. И пусть тому было всего одиннадцать, парнишку уже целенаправленно растили для Моргана. И Шерон переживал, зная, чем однажды это может обернуться.        Как это не странно, отец был прав: Джаред знал изначально, что Дженсен не его. Но когда Эклзу исполнилось восемнадцать, его семья тут же отдала своё чадо Властителю, получив щедрый выкуп. Неимоверно красивый, волшебный омега. Таких не было ни в Восточном клане, ни в других — Джаред был уверен. Дженсен был утончённым, изящным, с бледной кожей и россыпью солнечных лучей на лице. Просто волшебный. Джей последовал за ним во дворец, продолжая быть слугой того, исполняя все приказы, но никогда бы не подумал, что влюбится в человека, которого знает уже двенадцать лет и который уже завещан другому.        Джаред никогда не думал, а сердце, наоборот, размышлять не любит. И когда Дженсен раз за разом появлялся в своих покоях, томимый одиночеством и скукой, Джаред спрашивал, как обычно, не угодно ли чего. Эклз, но тогда уже Морган-младший, вздыхал и прогонял альфу с глаз долой, но не зло, а меланхолично. «Нет, не нужно, Джаред. Уходи». И Джей уходил.        К девятнадцати годам понял многое. У Моргана одни за другим появлялись новые младшие мужья, их был целый гарем и к каждому был приставлен слуга, как Джаред. Все младшие мужья Джеффри были как на подбор: слишком женственные, хрупкие омеги с тёмными волосами и узкими плечами. И Дженсен, самый первый, был не такой — статный, с красивым разлётом ключиц, светлыми волосами до плеч и самый… особенный.        Дженсен не общался с другими мужьями, коих было уже семь. Знал только, что у Ариссы, второго мужа, уже есть ребёнок двух лет, у Иртана третий месяц. И, наверняка, Морган на этом не остановится. Дженсен боялся, что скоро наступит и его очередь. Он отчаянно не любил своего старшего супруга, всегда мечтал о настоящей любви, но понимал, как это глупо. Родителям нужны были деньги, Моргану — он. Всё было решено с самого детства. Носить ребёнка от человека, который тебе противен… Дженсен не знал, сможет ли.        Но время шло, а он оставался в неприкосновенности. Сидел во дворце, гулял по разрешённым ему улицам, изредка выходил в сад, пропадал в библиотеке за фолиантами и общался только с Джаредом. Во время течки, его течки, Морган откладывал все дела и запирался в комнате с Дженсеном на неделю. Трахал до слёз, и жёстко, и грубо, и вообще — не его он был, не лежало сердце к этому человеку, да только выбора не было. Терпел, и каждый раз боялся, что Джеффри не успеет — кончит внутрь и всё. Успевал, чёрт знает, почему не обрюхатил, может, боялся, что его «жемчужина» утеряет с беременностью лоск, может что ещё, но сперму свою оставлял либо на животе Дженсена, либо на шёлковых простынях. А потом, довольный, уходил до следующей течки. Дженсен знал, что его ждёт ещё месяц спокойной жизни до этого кошмара.        В девятнадцать Джаред пришёл домой и завыл, взбесился так, что разворотил всё их маленькое жилище из одной комнаты, перевернул тяжёлый стол, разбросал глиняные чашки и вазы по полу, разбив некоторые из них, порвал обе подушки и просто осел на пол, продолжая выть. Громко и отчаянно, как будто отняли самое дорогое в жизни. Да так оно, наверное, и было.        Дженсену поставили метку. Красивый лотос расцвёл на шее омеги — символ Восточного клана. Символ Моргана. Пометил всё-таки. Какого-то чёрта шесть лет не метил и вдруг решил. А значит, скоро захочет сделать ребёнка, как пить дать. И Джаред не мог понять, почему такая реакция. Бесился, рычал, выл и рыдал, чувствуя, как от сердца кусок отрывают.        Шерон пришёл домой много позже. Усталый зашёл в хижину и охнул, оглядев беспорядок и сидящего у стены сына, постыдно хлюпающего и подвывающего от жалости к самому себе. Омега тут же всё понял. Присел рядом, обнял сына, ставшего намного крепче и выше, тихо прошептал:        — Что, пометили твоего Дженсена? Знаю, сынок. Говорил же тебе, всю жизнь повторял, почему не слушал? Мой хороший, успокойся, сердце кровью обливается.        Шерон поглаживал сына по спине, по плечам, целовал в затылок. Успокаивал до тех пор, пока вой не превратился в скулёж побитой собаки, а потом и вовсе стих.        — Мой он, пап. Мой. Пахнет миндалём. Почему только сегодня понял, что мой? А теперь пометили. Не развестись — казнят. Щенка ему вынашивать будет, а не любит. Знаю, не любит, вижу. Противен он ему, что мне делать, Мой он, мой. Не его — мой Дженсен. Да только понял поздно. А что с того, если бы и вовремя понял? Всё равно он ему предназначался — не мне. Как кусок от сердца оторвали. Нет, всё вырвали! — Джаред вскочил на ноги и сжал кулаки, рыкнув. Утёр слёзы рукавом рубахи и громко, отчётливо произнёс: — Всё вырвали. Пусто внутри. Его люблю, не стану никого искать больше. Чёрт с тем, что рабом останусь, у его ног всю жизнь готов быть.        Сказав это, развернулся, и начал наводить в жилище порядок. Собрал гусиные перья по дому, перебрал, снова засунул в наволочку, отложил. Шерон молча зашил чехлы, и наблюдал, как сын поднимает тяжёлый стол, собирает посуду по полу, осколки чашек, глиняную пыль… Как он надеялся, что обойдёт эта болезнь Джареда, но видел отцовским глазом, знал, к чему приведёт. Двенадцать лет боялся этого, молился, и всё равно не пронесло. Влюбился. В чужого, занятого, помеченного уже. Как увидят — казнят обоих. И сбежать трудно, охрана каждый выход из города патрулирует. Только что и правда рабом остаться, провести всю жизнь у чьих-то ног, стелясь, словно и не альфа вовсе, а самая низшая омега. Не такого будущего Шерон хотел для сына. И подумать страшно, что бы сказал на это покойный Джеральд…

∞ † ∞

       На следующее утро Джаред вёл себя так, словно ничего не произошло. Обнял отца, поцеловал в макушку, извинился за бардак и ушёл из дома. Снова к Дженсену — на работу. Шерон вздыхал и думал, что сын на самом деле, был бы отличным альфой, не сломанным — самым лучшим, не захвати этот Морган весь их клан. Джаред был красивым. Высоким, крепким, с каштановыми волосами, собранными в конский хвост сзади. Весь в отца пошёл, от Шерона только внутренний мир перенял. Душой — его копия.        Знал бы отец, что задумал Джаред тогда — ни за что бы не выпустил из дома. Но было поздно.        Джаред вошёл во дворец и прошёл, как обычно, сразу к покоям Дженсена. Просторным, огромным покоям. Дженсен нашёлся возле окна, сидел и высматривал что-то. Повернулся на звук скрипнувшей двери и улыбнулся легонько, уголками губ, потёр застывшую на шее метку. Не видел её, но чувстовал. Кожу до сих пор жгло.        — Здравствуй, — Джаред прошёл по комнате и остановился возле сидящего омеги.        — Здравствуй, Джаред, — Дженсен встал со стула, поправил на себе шёлковую накидку и вздохнул. — Отойдём от окна.        Джаред нахмурился и кивнул. От окна отошли, даже занавесили тяжёлым балдахином сиреневого цвета так, что почти темно стало. Дженсен удовлетворённо кивнул, и Джей не вытерпел больше ни секунды: обнял омегу, притянул к себе поближе и поцеловал. Долго и сладко, какой же глупый был, что не понимал раньше, что Пара совсем рядом, под боком была. Не напирал сильно, если Дженсену бы не понравилось — отстранил, но омега не отстранил. Вздохнул тихонько, приоткрыл рот, впуская Джареда, и подался вперёд.        — Наконец-то дождался тебя, — шепнул Дженсен, целуя Джареда в щёку и утягивая на постель. — Буду проклят, занят же, но всегда тебя любил, Джаред, мой Джаред, — Дженсен оглаживал тело альфы, целовал так упоительно — не оторваться. И Джаред сходил с ума. Правда ли? Дженсен говорит…        — Прости, — Джаред шепнул это в самые губы, осторожно перевернул Дженсена на кровати и оказался сверху, стал раздевать. — Прости, что так поздно, идиот, только сейчас понял, а как пометили тебя… вчера сам не свой был, полдома переворотил, папу напугал, провыл всю ночь, проскулил. Думал всё — потерял. Дженсен…        Больше не говорили. Джаред снял с омеги всю лёгкую одежду, целовал везде, как только мог нежно и страстно, желанно. Дженсен был сладким, и пах миндалём, но почему-то казалось — цианидом. Ещё немного, и отравится этой сладостью, но нет. Дженсен был ласков, отзывался на каждое прикосновение. Морган-то его никогда не любил. Трахал, да, но не так, как Джаред. С чувством, с толком. И тело отдавалось, охотно плавилось под ласками, изгибалось.        Джаред долго нежил. Так долго, что Дженсен и сам не понял, как Джей, растянув его, уже входил внутрь — так же плавно и головокружительно. Это было несравнимо ни с чем, высшее удовольствие на свете, Дженсен стонал и прикусывал губы, так хорошо, правильно. Совсем не так, как с Морганом. И это даже без течки. Дженсен подумал, как же приятно будет во время эструса, но не успел развить мысль: Джаред тихо рыкнул и стал выходить из Дженсена. Омега запаниковал, и сжался, не выпуская, опустил Падалеки обратно и схватился пальцами за бёдра, не давая отстраниться и шепча:        — Кончи. Кончи, Джей, давай, пожалуйста, сделай это.        Джаред бы никогда не сделал этого, будь он в трезвом уме, но запах Дженсена сводил с ума, запах мускуса — запах секса и страсти — витал по комнате, смешивался с эфирными маслами в вазочках, и это было настолько притягательно, что Джаред не подумал о последствиях, спуская тягучее семя внутрь Дженсена.        Эклз замер, чувствуя, как внутри набухает узел. Джаред прикусил губу, зрачки расширились от страха: сцепились. Они с Дженсеном сцепились с первого раза, вот так… и теперь, значит, щенков не избежать совсем никак… и что теперь? Вот идиот, теперь из-за него обоих казнят. Даже, наверное, троих. Чёрт.        Дженсен словно прочитал в глазах напротив весь ужас, поднял руку и провёл тыльной стороной кисти по щеке альфы, тихо шепча пересохшими губами:        — Не бойся. Ничего не бойся. Если я забеременею, нас не казнят. Изгонят с позором, меня признают изменником, выжгут метку, но не казнят.        — Как? — тихо ответил Джаред, не веря словам Дженсена.        — В нашем клане уже двенадцать лет, а заповедей не знаешь. Омегу с ребёнком не тронут в таких ситуациях никогда, если изменник за альфу вступиться. Я вступлюсь. Шрам на шее будет… Джаред…        Дженсен глубоко вдохнул и понял, что больше не будет таким красивым, как сейчас. Да и чёрт с этим, если Джаред будет рядом. Если у них будет малыш. Изгои — ну и пусть. Зато вместе. Почему всегда всё так сложно?        — Джен, — Джаред вздохнул и сцеловал слёзы Дженсена. — Чёрт с ним, со шрамом, ты всегда будешь красивым. И щеночка вместе выходим. Я сделаю всё, что должен, у нас будет общее будущее. Лучше, чем сейчас.        Дженсен вздохнул, почувствовав, как узел внутри постепенно уменьшается. Джаред, всё ещё склонившийся над Дженсеном, мягко поцеловал его в губы, в щёки в веки, успокаивая. А уже через мгновение оба услышали скрип двери и громкий голос слуги его Высочества. Громкий и сипловатый:        — Адюльтер! Адюльтер!        Через минуту весь дворец поднялся на уши и кричал постыдное слово. Дженсен сглотнул комок внутри, улыбнулся через силу альфе и произнёс дрожащими губами:        — Пора. Сейчас начнётся.        Джаред кивнул. Он дал себе клятву: во что бы то ни стало защитит Дженсена. У них всё должно быть хорошо. Только бы омега был прав, и их не казнят… только бы был прав.