Возьми мою руку и всю мою жизнь возьми тоже

Умирать в 22 года не входило в его планы. Хотя смерть это, видимо, не очень волновало. Вон та девчушка лет шестнадцати, черный мешок с которой только что запихнули в машину, тоже собиралась провести выходные в Токио, как и он сам, и тоже скорее всего намеревалась дожить до шестидесяти, как и он сам. Они перекинулись с ней парой слов, когда на станции помогал ей уложить небольшую, но тяжеленную дорожную сумку в багажное отделение. Об этом думал Косэй в перерывах между праздничными алыми фейерверками боли в каждой его мышце. Он слышал доносящиеся словно издалека незнакомые голоса, вой сирен и чьи-то истеричные вскрики, различал силуэты снующих вокруг него людей, а мир вращался, вращался, вращался со скоростью колеса, которое крутит бешеная белка. И посреди этого хаоса отчетливо звучал девичий голосок. Когда Косэй понял, что голосок напевает Twinkle, twinkle, little star, то решил, что раз он скорее всего почти умер, то удивляться уже нечему, и просто смиренно слушал. Не каждый день же снова слышишь звенящие нотки, присущие голосу только своей первой любви, умершей около 7 лет назад, верно? Косэй помнил апрель его пятнадцатой весны. Тот кроваво-красный апрель, в котором он каждую ночь занавешивал все зеркала и окна в доме, потому что она была везде. Она смотрела на него из каждой отражающей поверхности, она не хотела уходить. Косэю было страшно сперва. Но багряный апрель сменился чернично-синим маем, и страх постепенно отступил. Теперь Косэй ночами играл свои любимые произведения, а она стояла в огромном зеркале, опираясь плечом на резную раму, и улыбалась. Каори никогда ничего не говорила и исчезала с рассветом, оставляя его с темными тенями под глазами и раскалывающейся от боли головой. Но, черт возьми, Арима был готов не спать еще тысячу ночей ради улыбки этих синеватых тонких губ. Она исчезла в октябре. Ветер гудел над крышей, лоскутное одеяло дождевых туч плотно укрывало город, а в своей комнате на втором этаже Арима Косэй исступленно долбил ладонью по зеркальному стеклу, в котором отражалось лишь его заплаканное и перекошенное болью лицо. И вот теперь, спустя семь лет, он лежал на носилках около дорожного ограждения, как и остальные выжившие в этой аварии. Рейсовый автобус вылетел с мокрой трассы и практически обмотался вокруг толстенного дуба. Шагах в десяти от Косэя лежали брезентовые черные мешки. Машин для мертвых и почти мертвых катастрофически не хватало, над ночной дорогой расправили свои крылья близнецы Паника и Хаос. Спокойствие сохраняла лишь светловолосая девушка, сидевшая на ограждении буквально над головой Косэя и болтавшая в воздухе ногами в школьных гольфах. Капли дождя и свет фар проходили сквозь ее тело. Голубые глаза в неровном освещении казались мертвенно-серыми, тени заострили очертания ее скул и подбородка, но это бесспорно была Каори Миядзоно. По крайней мере то, что от неё ещё осталось. — Глупый Косэй, упрямый Косэй, ты опять заставил меня ждать, — и ее смех зазвенел над черным влажным лесом.