Обещай

На последних пяти милях Роуз сильно сбавила скорость, расслабленнее перехватила руль. Вдоль шоссе замелькали дома, знакомые с детства; люди в этой части города не любили расставаться со старыми гнездами, и дома десятилетиями не меняли владельцев. Вот и яблочно-зеленый особнячок Уилферсов. Заросли пунцовых гладиолусов перед скромным домиком мисс Тайлер. Здание школы, а, нет, лишь пустырь и тоскливо задравший голову подъемный кран. Наконец перекресток, свернуть налево, широкое шоссе сменяется скромной асфальтированной дорогой, обсаженной кленами; лучи выглянувшего из кучевых облаков солнца, пробираясь сквозь еще густую, лимонно-желтую, оранжевую, багровую листву, косыми полосами ложатся на ветровое стекло. Роуз глубже откинулась в кресле. Не глядя в зеркало, она знала, что обычно опущенные уголки губ приподнялись в улыбке. Рональд чуть ли не с первого дня знакомства пытался поймать эту неяркую, неброскую, мягким отсветом освещающую темные глаза улыбку, запечатлеть на фотографии, но каждый раз получалось совсем не то, сетовал он. Роуз опустила стекло и подставила голову по-осеннему прохладному, бодрящему ветру. Ожили, заструились ласковыми, золотистыми ручейками связанные с этой дорогой воспоминания: возвращения вчетвером из путешествий; коротких или длинных, в Виннипег или соседний супермаркет, потом - вдвоем, из летней школы верховой езды, или поездки в горы, или из осеннего семестра в Париже, потом - вновь вдвоем, уже с Рональдом. Втроем — с малышом Скоттом. В одиночку. Роуз притормозила у обочины, недалеко от усыпанного алыми ягодами куста боярышника. Вышла. Тонкие, облетевшие ветки рельефно выступают на фоне густой синевы неба, сочные ягоды контрастируют с изумрудной зеленью растущей позади молоденькой канадской ели. «Папа захотел бы нарисовать это», - неосторожно подумала Роуз и досадливо прикусила губу, а ласковые искорки воспоминаний уже разлетелись врассыпную. Мысль об отце спугнула их. Роуз еще посидела, закрыв глаза, вдыхая полной грудью разлитый в воздухе сладковато-горький, каштаново-яблоневый запах осени, но очарование не возвращалось. Со вздохом она завела мотор.

***

- Мама… Роуз остановилась у двери, и на мгновение сжала плечи, собралась в комочек, как делают от радости маленькие дети. Бесчисленные утра начинались для малышки Роуз вот так: приоткрыть дверь в спальню, заглянуть осторожно одним глазком, встретить улыбающийся мамин взгляд – мама хлопает рукой по подушке - забежать, подпрыгнув, приземлиться на постели, забраться под одеяло и залпом выложить планы на утро, спросить, что такое конгломерация, зачем филину ухать, и почему у нее, Роуз, волосы темные и глаза темные, а у Флер — волосы темные, а вот глаза голубые? - Рецессивные гены, — смеется мама. - А что это такое? — расширяет глаза малышка. Мама добросовестно задумывается, хмурится, сосредоточенно наморщив лоб, и предлагает: - Спроси у папы. На самом деле мама и сама знает, мама почти все знает, но часто не умеет объяснить так хорошо, как папа. Вот только потом пришли вопросы, на которые ответа он дать не смог. Роуз встряхнула головой, отгоняя воспоминания, и, стараясь сдержать нетерпеливые шаги, подошла к постели. Мамины глаза счастливо распахиваются навстречу; потускнел лишь цвет, выцвела только радужка, а свет, мягкий, ласковый свет все тот же. И прикосновение, когда мама, протянув подрагивающую руку, прикладывает ладонь к щеке Роуз, все то же; этим жестом в детстве мама измеряла температуру, спрашивала: «Где болит, солнышко?», уверяла, что все пройдет и в это верилось, и сразу становилось прохладно и легко. Роуз на миг закрыла глаза, потом нагнулась, поцеловала дряблую, обвисшую щеку, крепко сжала мамины руки в своих, и, стараясь, чтобы осторожность движений не была слишком заметна, присела на постель. Роуз рассказывала, рассказывала о выпускных Скотта, о новой работе Рональда, о проделках Уинстона… Роуз рассказывала, они вместе смеялись в полтора голоса, а потом Роуз молчала, положив голову на одеяло и прижавшись щекой к маминой руке, пока вторая ласково перебирала волосы. Мама тоже замолчала, обессилено; ей вредно так много говорить, запоздало спохватилась Роуз, в глубине души радуясь маминому молчанию. С закрытыми глазами, ощущая прикосновение маминых рук, можно было унестись далеко отсюда, далеко в прошлое, и на несколько минут представить, что у них еще много времени. Что оно у них есть. Что у них еще много встреч. Что это — не одна из последних. Не последняя. Роуз рада, что лежит лицом вниз. Нельзя, чтобы мама огорчилась, увидев ее слезы. А слезы, по-детски неразумные и по-взрослому беззвучные, слезы, которых Роуз не ждала и против которых не успела принять мер, уже просачиваются сквозь ресницы. Мамина рука нежно повернула голову Роуз, легла на лоб, легонько провела по векам, снимая влагу, и Роуз понимает, что мама нахмурилась. Роуз подняла голову и виновато взглянула на маму. У мамы усталые, но безмятежные, журящие, но не укоряющие глаза. Роуз хочется попросить прощения за то, что она не такая смелая и такая эгоистичная. Или покачать головой, сослаться на соринку, на простуду, на ссору с Рональдом. Тогда в бесцветных глазах блеснет лукавая улыбка, но мама ничего не скажет. Пусть она ничего не скажет… Но мама уже заговорила: - Солнышко… Роуз порывисто поднялась, воровским движением отерла щеки и отошла к окну. Оперлась на подоконник руками. К окну, извиваясь, поднимался засохший, обнаженный, похожий на мертвого спрута плющ, и Роуз поежилась, почти с неприязнью глядя на черные щупальца веток. Глаза скользнули к блестящей озерной глади, по которой величаво плавали несколько лебедей, но тут же взгляд испуганно метнулся прочь, влево, к поросшему вереском пригорку. Роуз не сразу догадалась, что испугало ее в белоснежных крыльях, грациозно изогнутых шеях. Не сразу вспомнила: осень- время песен. Их песен. Песни. Одной - последней - прощальной. Стало больно, отчего-то больно, хотя она вовремя вспомнила, что уж эти-то лебеди точно не поют... За спиной говорила мама. Мама никогда не боялась слов. Никогда и ни от чего не отворачивалась, как отвернулась к осеннему саду ее дочь. Мама привыкла легко, почти не замечая этого, делиться силой с теми, кому ее не хватало. Как сейчас. Мама умолкла, закашлялась. - И еще… папа. - Он без тебя не сможет, - сухо, жестко уронила Роуз, и тут же едва не задохнулась от жаркой волны стыда. Еще крепче вцепилась пальцами в подоконник, подавляя слова извинения или отрицания. Слезы высохли, Розу плотно сжала губы, мотнув головой, откинула со лба челку. Мама не удивлена и не рассержена, ее голос полон ласки и терпения: - Просто будь рядом. - Я не смогу. - Попытайся. - Он не даст. Роуз обернулась, встретила погрустневший, ждущий от дочери другого ответа, взгляд. - Мам,- торопливо, чтобы не остановиться на полуслове, бросила Роуз, - едва мы выросли, он держался от нас в стороне. Ты же все видела и знаешь. Ему ведь, -она передернула плечами, - только ты и нужна, на самом деле. - Нет, Роуз, – мамин голос дребезжит, но тон ровен, спокойной печалью подернуты глаза. – Но он всегда боялся. Родная… твой отец — все, кого он любил, так или иначе уходили или страдали. Много лет все оставалось так. - Кроме тебя. Мама улыбается, примиренно, устало. - Он боялся причинить вам зло, – словно Роуз и не перебивала, доканчивает она. - Зло? Роуз снова растерянно отвернулась к окну. Машинально потянулась к забытому на подоконнике темно-вишневому карандашу. Через несколько секунд невольно заметила, как отточены и плавны движения бездумно вертящих карандаш пальцев. Потянулся ассоциативный ряд воспоминаний; порой всегда размеренные жесты и движения отца вдруг сменяются причудливым взмахом кисти и еще более причудливой интонацией. В детстве казалось, что это такая игра, что это понарошку. Но и в детстве от Роуз не укрывалось проступавшее тогда на мамином лице напряжение. Роуз не запомнила, когда и как они с Флер, не сговариваясь и не обсуждая этого, додумались, что у отца есть свой «Хайд». Обе никогда не встречались с ним, но обе ощущали его присутствие. Что-то жестокое, холодное и зловещее на доли секунды омрачало лицо отца, мелькало во взгляде, приглушало голос. Это не пугало, они обе не могли бы даже в шутку испугаться отца, но это отстраняло. С годами все труднее было просто, как маму, любить его. Понять его они и не пытались. Карандаш с глухим стуком падает на пол. Нагнувшись, чтобы поднять его, Роуз импульсивно спрашивает: - Кто он? Какой он? Мам… - сжимая в руках карандаш, она выпрямляется. – Почему он такой? Мамины глаза полны любви, мудрости и терпения. Кажется, с бледных, дряблых губ готов сорваться ответ. Но, тихонько вздохнув, мама говорит: - Просто обещай мне, что постараешься.

***

Мама задремала. Выскользнув из комнаты, Роуз спустилась по лестнице, вошла в прохладную гостиную и склонилась над тлеющим в камине огнем, грея руки. Пахло березовыми дровами, уютно потрескивали поленья. Роуз старалась не думать о том, что на самом деле не очень хочет видеться с отцом. Даже после разговора с мамой. Особенно после него. Роуз с годами приучила себя все суше и холоднее думать об отце, но в этом доме притаилось слишком много кусочков детства Роуз и слишком много воспоминаний о том, каким был для нее когда-то отец, и сейчас эти воспоминания одно за другим замелькали перед ней, то ускоряя темп, то замирая на отдельной картинке, фразе... "Телескоп! Пап, как ты догадался?", "Пап, я еще о муравьях написала! Целый стишок!" , стрекот сверчков, когда летними ночами отец терпеливо ловит с ней в саду медведок для аквариума, мокрые дорожки на его щеках, когда Роуз упала с качелей (перелом удивительно быстро заживает)... С мамой болтушка Роуз делится всем подряд, начиная от последней шутки мисс Уайтфилд и заканчивая недосекретом Джейн. А отцу вдруг изредка и совершенно случайно рассказывает то, о чем знает только ее дневник, и он слушает так, что она никогда не жалеет об этом. Мама говорит: "Я люблю тебя, солнышко" каждый вечер, перед сном, а отец - гораздо реже, но он умеет так это говорить, что девочка прячется лицом в пахнущий жасмином (они вместе высаживали новые кусты) свитер, в глазах щипет, но плакать не хочется, наоборот. Воспоминания отступают, оставив в груди щемящую, грустную нежность, от которой Роуз не по себе. Там, наверху, с мамой, Роуз становилась маленькой, то счастливой, то напуганной девочкой, а с отцом она не знает толком, кто она, потому что она не знает, кто он. Когда-то пыталась узнать, они с Флер пытались. Флер - та была другой. Роуз не сразу поняла, что если у Роуз неприметно увеличивавшееся между ними и отцом расстояние вызывало огорчение, недостаточно сильное, чтобы попытаться что-то изменить, то Флер вела себя так, словно отец обманул ее, в чем-то подвел. Может, так и было, кто знает. Говорят, выходят замуж за тех, кто напоминает отца. Роуз всегда улыбалась, слыша эти слова. Рональд с его темпераментом северянина, жизнерадостным добродушием щедрого, улыбчивого человека, веселым прищуром серых глаз, и редкостным умением при любых обстоятельствах и нередких штормах быть для Роуз константой, бескопромиссно опровергал это утверждение. А вот для Флер оно оказалось верным... В холле раздаются мерные шаги, и Роуз оборачивается. Лицо сосредоточенно просматривающего письма отца дышит спокойной властностью, в спадающих на воротник бежевого кардигана мягкими прядями темных волосах проседи не больше, чем два месяца назад. Два года. Два десятилетия. "А ведь он сейчас выглядит как мой ровесник", - мелькает непрошенная, колюче-смешливая мысль. Она шагнула вперед, окликнула его. Поцеловала, когда он привлек ее к себе, в щеку. Ответила на вопросы. Потом они сидели у разгоревшегося в камине огня, Роуз грела ладони уже о чашку с кофе, и смотрела на отца. Темные глаза (у Роуз такие же, только разрез другой) никогда не лучатся, как мамины, и сейчас, хотя Роуз и знает, что отец рад ей, в них притаилась какая-то усталая, грустная собранность. - Конечно, ты была у мамы? – спрашивает он, и Роуз благодарна ему за то, что первым заговорил о маме. - Да. И она… Отец, не рассчитав движения, так резко ставит чашку на столик, что темная жидкость выплескивается на стеклянную поверхность. - У нее почти не осталось времени, - не глядя на отца, тем же жестким, злым голосом, каким говорила, стоя спиной к матери, продолжает Роуз. Она слышит, как отец поднимается, и сжимается сердце, когда она различает, как неуверенны, словно он идет вслепую, его шаги. Не поднимая глаз, она видит, как неуловимо сжимается его фигура, чувствует, как осторожным, точно в ожидании приступа нестерпимой боли, становится дыхание. Между ними лежит почти вся гостиная, когда раздается его негромкий, безжизненный голос: - Зачем ты говоришь это? «Потому что хочу, чтобы ты посмотрел правде в лицо», - хочется резко кинуть в ответ, но вместо этого Роуз чувствует, как жалобно подергиваются уголки губ: - Потому что боюсь, - так же негромко отвечает она и поднимается. – Мне страшно за тебя. Отец оперся рукой о каминную полку, голова склонена, глаза прикрыты; Роуз видит, на лице все отчетливее проступает безысходная боль. - Она еще не уйдет, - роняет он наконец и вновь сжимает губы, подрагивают веки. Все, что она могла бы сказать, что могла бы сказать маленькая девочка, которой просто нужно, чтобы в спальне на втором этаже ее всегда ждала мама, все, что могла бы сказать немолодая женщина Роуз, от которой отец отдалился несколько десятилетий назад, замирает на губах. Остается только одно. Она встает, подходит к отцу и прижимается к нему, щекой к плечу. - Пап. Просто... обещай мне. Усилием отец взглядывает на нее, в карих глазах безмолвный, ничем не смягченный отчаянный страх. - Пап… просто обещай мне, что когда мама… я не потеряю вас обоих. Просто обещай.

***

"Просто обещай". С веранды Роуз следит, как родители на берегу озера кормят шумно хлопающих крыльями лебедей. Подкрадывается прозрачный вечер, шуршит опадающими листьями, вздыхает дымящимися вдали кострами. Роуз ничего не ответила маме на ее просьбу; отец тоже промолчал. Обещания...кто из них скорее нарушит свое? Роуз отрывает взгляд от прислоненной к его плечу, словно отец убаюкивает маму, седой головы и, уткнув подбородок в наброшенное на плечи пончо, отступает в дом, плотно закрывает стеклянную дверь. В этом году стылая осень.