Вакханки

Далеко на востоке Греции раскинулась просторными равнинами да высокими горами солнечная Фессалия. Издревле страна эта была благословлена богами на процветание: шумели листвой леса, пряча в своей тени уставших путников; буяли зеленью долины, на которых некогда пас овец сам златокудрый Аполлон; тихо плескались морские воды, в часы непогоды разбивая о прибрежные скалы корабли чужаков; колосились поля и наливались соком плоды, даруя фессалийцам обеспеченную жизнь. Особо славилась Фессалия своими винами. Казалось, сам Дионис обучал тамошних мастеров искусству виноделия. Правил в те времена благодатными землями мудрый царь Тисий. Чтил он древние законы, исправно проводя все обряды да ритуалы. Вот только прогневил царь богов, сам не зная чем. Пала на Фессалию великая беда – утратили земли былое плодородие, жара иссушала почву и пошли глубокие трещины по телу благородной Геи. Отвернулась от солнечной Фессалии великая Деметра, и забыл дорогу сюда вечноюный Дионис. Тяжко переживал Тисий эту засуху – не давали ему покоя мысли о своём народе. Не знал он причин гнева небожителей, да всяко пытался их умилостивить, загладить несуществующую вину. Приносил царь щедрые жертвы и каждую ночь посылал красивейших женщин Фессалии в храм Диониса, дабы те ритуальными танцами призвали бога да вымолили у него прощения. Каждую ночь вакханки забирали с собой лучшие вина и лучших козлов, чтобы принести их в жертву, но с каждым днём становилось лишь хуже. Запасы подходили к концу, а люди все чаще говорили, что царь вовсе не богам посвящает все те дары, что собирают они огромными усилиями, а прячет в своём дворце, дабы самому спастись в смертный час. Видел всё то да слышал и царский сын – Эоклин. Чтил он древние обычаи да ритуалы не менее отца, вот только он не верил слепо в те обещания, которыми осыпали их вакханки. Своими глазами он видел как эти порочные женщины ели поджаренное мясо жертвенного козла и запивали его ритуальным вином. Решил тогда юный Эоклин, что сам он должен совершить обряд и вымолить прощение у оскорблённого бога. Едва сумерки опустились на землю, выскользнул Эоклин из дворца, прикинувшись бродячим рапсодом. Торопиться стоило юному принцу, ведь ровно в полночь должен начаться ритуал. Серебряным светом заливала храм луна, возложены уже дары и эхом разливается дикая, но в то же время дивная музыка, создаваемая Эоклином. Звенят небольшие металлические пластинки, ударяясь друг о друга, вибрирует от ударов натянутая кожа, а сам принц извивается в неистовом танце. Нет больше скованности, присущей его натуре, раскраснелись вечно бледные щеки, спутались светлые локоны, а ясные глаза затянула мутная поволока. Он ударил в бубен в последний раз, после отбросив его прочь – ритуал почти завершён. Руки чуть подрагивают, и даже вино не может одолеть тот страх, что пуще прежнего сковывает юношу,– страх убийства. Никогда не оскверняла чужая кровь его руки. Но стоило лишь Эоклину усомниться, пожалеть привязанное к жертвеннику животное, как вспомнил он отца, несправедливо обвинённого бесчестными вакханками. Да и были ли они вправе называться служительницами Диониса, ежели они отвергли его? Сошла тень сомнения с юношеского лица, и запятнала алая кровь белый хитон уродливыми брызгами. Наполнил принц кубок тёплой жидкостью и поднёс его к губам. Отвращение скрутило все внутри, едва он вдохнул запах свежей крови. Юноша пересилил себя и сделал небольшой глоток: солоноватый стальной привкус лишь усилил отвращение, но он продолжил пить, понимая, что стоит ему остановиться, он не заставит себя вновь. Небольшой ритуальный кубок показался ему огромной чашей, а отвращение достигло апогея – разум обволакивал туман, перед глазами растянулась темнота, а тело ослабело. Эоклин бы непременно потерял сознание, а недопитая кровь разлилась бы по холодным плитам, но в какой-то момент юноша почувствовал, как сильная рука перехватила его попрёк талии, а вторая поверх своей собственной обхватила кубок и наклонила его, тем самым заставляя допить все до конца. Принц не успевал глотать, его губы обагрились, а тонкая струйка крови потекла по подбородку, скапывая на тонкую ткань и без того испачканного хитона. Эоклин едва слышно выдохнул, звякнула о каменный пол чаша, а после у него, не успевшего ещё перевести дыхание, вновь отняли эту возможность. Чужие губы накрыли его собственные, а горячий язык огибал их, слизывая кровь. Юноша судорожно вдохнул, когда неизвестный перестал терзать его рот, опустившись поцелуем на подбородок. Нескольких мгновений хватило для осознания. - Откуда? - едва слышно прошептал Эоклин. - Ты сам звал меня, - голос разливался по храму, мёдом обволакивая слух. Неизвестный выпрямился, хоть и не отпустил принца, от чего у того перехватило дыхание. Мужчина, едва отпрянувший от губ юноши, был прекрасен, божественно прекрасен: сильное тело, тёмные кудри волос, красивое лицо и сияющие глаза. - Дионис? - несмелая догадка сорвалась с губ совершенно случайно, и юноше тут же стало стыдно за свою наглость. Он хочет извернуться и коленопреклонённо попросить прощения, но темноволосый бог не даёт этого сделать – он приподнимает лицо Эоклина за подбородок, смотрит прямо в прояснившиеся небесные очи принца Фессалии. - Ты хотел меня попросить о чем-то. Я внемлю тебе. Страх сковывает не только язык, но и все тело, по спине бегут мурашки, а ясный взгляд прикован к богу. Уже второй раз юный принц застыл в страхе, мучаемый сомнениями, и вновь согнаны они воспоминаниями о верном народе Фессалии и о несправедливо обвинённом отце. - Щедрейший из богов, - голос Эоклина дрожит, - властитель буйной зелени и спелых плодов, великий Дионис, - в сознании так кстати всплывает старая молитва, первая, которой обучил его отец, - внемли моей молитве! Подари нашим скромным землям плодородие и процветание. Смилостивись - прости нам, смертным, грехи наши и прими тебе, бессмертному, ничтожные наши жертвы. Эоклин бы говорил ещё и ещё, но бог прервал его. - Принимаю! Принцу показалось, что стало легче дышать, а сердце, не сковываемое более путами вины, забилось чаще. Вот только радость его была коротка. Земля под ногами зашевелилась, а тонкие виноградные лозы потянулись вверх, оплетая стройные лодыжки Эоклина. - Что..? - он не закончил вопрос, встретившись взглядом с глазами бога, в которых будто отразилось грозовое небо. - Готов ли ты завершить ритуал, Эоклин, сын Тисия, принц Фессалии? - в голосе Зевсового сына скользили угрожающие нотки. В третий раз фессалийского принца окутали сомнения, но вновь погнал он их прочь. - Да. В его ответе не было и тени обречённости – лишь уверенность. Дионис одобрительно улыбнулся. Лозы, обвивающие тело принца спали, стянув за собой окровавленный хитон, – место их заняли руки бога. Он с лёгкостью перенёс хрупкое тело юноши на алтарь. К своему же удивлению, Эоклин не почувствовал холодных каменных выступов, что непременно оцарапали бы спину. Напротив, его уложили на мягкие листья молодого винограда, что оплёл алтарь. Бог склонился над принцем, глядя просто в удивлённые глаза, выражающие множество вопросов. Впрочем, они улетучились, стоило лишь Вакху вновь коснуться приоткрытых губ юноши поцелуем. Не знавшее доселе ласк тело чутко реагировало на прикосновения, изгибаясь в руках божества. Но все же Эоклин боялся этих новых чувств, что поглощали его разум. Тихий стон слетел с раскрасневшихся губ, смутив принца Фессалии даже больше, чем его непристойная поза. Он зажал рот ладошками, боясь прогневить Диониса своей распутностью, но сам бог считал иначе. Тонкие лозы оплели узкие запястья Эоклина, отводя его ладони, ещё одна обвила юношу поперёк талии – они будто приковывали его к алтарю. Парень вздрогнул и судорожно вдохнул, почувствовав в себе пальцы Диониса. Впрочем, мысли его не были долго обращены на это – их вновь закрутило в водовороте ласк, которыми бог скрашивал неприятные для юного принца ощущения. Цель ритуала – единение с божеством. Считалось, что вакханка, которая пройдёт ритуал единения, одержит часть божественной силы, а край, где она живёт, будет благословлён. Когда-то Эоклин даже задумываться не смел о том, что ему самому предстоит пройти этот ритуал. Но сейчас его небесные очи были затянуты паволокой слёз всё ещё не минувшей боли единения с сыном Зевса. Дионис же целовал и ласкал юношу, пытаясь нежностью унять его страдания. Когда-то фессалийский принц считал, что боги приносят блаженство, и он не ошибся. Судороги оргазма изогнули хрупкое тело, и до того пугливый и смущённый Эоклин обхватил мужчину за шею, разрывая оковы виноградных лоз на своих руках, и поцеловал Вакха. Последнее, что осталось в памяти истощённого ритуалом принца, – разлившееся тепло внутри. Эоклина разбудил отец. Он что-то восхищённо восклицал, побуждая юношу скорее подняться с постели. От выпитого накануне вина в голове у принца шумело, а всё тело было словно налито свинцом. Едва ли он помнил события прошлой ночи в тот момент. Осознание пришло несколькими мгновениями позже, заставив его буквально вскочить с постели. И стоило лишь парню приблизиться к окну, он понял, о каком благословлении толковал Тисий. Дворец преобразился – не было более голых каменных выступов и грубых откосов. Виноградные лозы оплели стены, прикрывая их зеленью листвы и украшая кистями спелых ягод. - Боги вновь дали своё благословление нашим землям. Вакханки вымолили нам, грешным, прощение! – радостно воскликнул Тисий. Царь ещё много говорил о вновь пышущих жизнью лесах да полях, о щедрых урожаях и милостивых богах. Но Эоклин его совсем не слушал, погрузившись в свои мысли и прижав ладонь к груди, где всё ещё хранилось тепло, дарованное Дионисом.