Градация

Ганнибал молча сидит в кресле, выпрямив спину, сведя ноги вместе и положив на них руки. Его обычно непроницаемое лицо выражает недовольство, презрение, но это пока он один в комнате, пока на него не смотрят. Уголки губ опущены вниз, глаза смотрят в одну точку, руки едва заметно напряжены — из-за этого синие капилляры на них становятся заметнее. Мужчина в мелких, подробных деталях вспоминает то, как он готовил обед. Очень важно вспомнить всё, чтобы увидеть, обличить паршивый изъян, маленькую, но до скрежета в зубах обидную ошибку, которая нарушила его плавно идущую жизнь, его день, его жизнь, пошатнула его душевное равновесие и испортила его обычно нерушимое настроение. По крайней мере, до тех пор, пока он не обнаружит её. Ошибку. Большая прохладная кастрюля наполняется водой, туда опускаются морковь, сельдерей, лук, зёрнышки перца, два зубчика чеснока и ещё несколько ингредиентов, с добавлением и количеством которых мужчина не мог перепутать. Потом важное — шейка и внутренности курицы, все, кроме печёнки. Пока всё верно, может, ошибка в самом приготовлении? Ганнибал хмурится, вспоминая, что немного волновался, пока готовил, но не оттого, что бы неуверен в результате своего очередного творения, а потому, что в гостиной сидел человек, ровным счётом ничего не смыслящий в еде, однажды позавтракавший собачьим кормом вместе со своими шестью питомцами. Аж передергивает этой истории. Этого никогда больше не повториться, никогда. Но ещё больше передёргивает от его глаз, в которые летишь, как в пропасть, отчего в голове появляются какие-то необъяснимые вспышки, зигзаги, молнии, Беделия, говорящая, как приговор, вязкое слово «Любовь»; бесконечные зелёные леса, омут, где черти водятся, звёздное небо, пропасть, кромешный ад, роса на траве и ещё куча каких-то сверх чётких, непонятно из каких глубин мозга взявшихся ярких ассоциаций. Ганнибалу так хотелось показать этому человеку весь обширный спектр блюд различных национальностей, разнообразие вкуса, возникающее из сочетания невозможного, так хотелось поразить его, но в то же время самому оставшись невозмутимым… Сказать по правде, то Уилл вряд ли бы отличил Валансэ от Вальмонта: пожевав, он бы обозвал и то и другое обычным сыром, вызвав сердечный приступ у Лектера, но последнему всё равно хотелось стараться, улучшать, изобретать рецепты ради этого нерасторопного, кудрявого, вечно витающего в облаках мужчины. Не будучи гурманом, Уилл, сам того не подозревая, был его музой, вдохновением, его лирой. А пока он был его лирой, он был его всем, и Ганнибал старался дать ему всё: всего себя, проявляемого в произведениях искусства, украшающих стол. В воспоминаниях вода начала закипать, значит, пора брать молоко, выливать его в миску, добавить раскрошенный хлеб и мешать. Не было нужды сверяться с рецептом — единожды взглянув на листок, мужчина запоминал его на всю жизнь. Остро заточенный нож мягко разрезает печёнку на мелкие кусочки, быстро обтирается о белоснежную салфетку и то же самое проделывает с ветчиной. Потом всё это плавно опускается в молоко с другими ингредиентами, наподобие мускатного ореха и яиц. Всего в меру. Так что же пошло не так? Уж не приближался ли, Господи-ты-Боже-мой, Уилл к плите?! Нет, с того рассказа про собачий корм кудрявый не допускался к плите ни разу, Ганнибал об этом позаботился. Но где же тогда была допущена неточность? Круг подозреваемых в этой тяжёлой погрешности сузился до одного человека — Ганнибала Лектера. Промытая, просушенная, подсоленная курица заполняется фаршем, получившимся в миске, после чего тщательно, с хирургической точностью и каллиграфическими узорами зашивается грубой ниткой. Опускается в огонь, варится в нём два часа. Вот и всё, нигде никаких аномалий. Даже если бы мужчина неправильно рассчитал время, установленный таймер его предупредил бы. Сейчас, неподвижно сидя в гостиной, словно статуя, Ганнибал, удостоверившись в идеальности своего блюда, уже ради собственного удовольствия вспоминает, как снимал швы с охлажденной курицы, разрезал пополам, стараясь не повредить начинку, разделял её на ровные ломтики, уже без начинки, очищал от костей, выкладывал на тарелку… Какое же это триумфальное удовольствие — выносить блюдо Уиллу, не забыв при этом заметить, что «для такого блюда лучше всего подходят деревенские курицы, потому что при варке они не разваливаются». Главное не смотреть кудряшке в глаза, пока не сел за стол: чтобы была понадёжнее точка опоры в виде стула, а не ног. Невероятно, но стальные, приученные тренировками к бесконечному бегу ноги Ганнибала начинали предательски дрожать от одного только взгляда Уилла, а о прикосновениях не стоит и упоминать. Но хватит об этом. Ганнибал мелко вздыхает, нехотя поднимается с кресла, подходит к тёмному камину, берёт с каминной полки старинную шкатулку, открывает её. Она вся наполнена рецептами, записанными его бисерным почерком. На поверхности белеется листок с аккуратным заголовком «Фаршированная курица по-тулузски в бульоне», Ганнибал, изменяя самому себе, перечитывает рецепт. Всё верно, всё в точности так, как написано! Ошибка не в рецепте, и не в его приготовлении. Ошибка в самом Уилле. То, что он отравился едой, может означать лишь одно — сегодня он ел ещё где-то в другом месте. Это успокаивает и тревожит одновременно. Он заставил Ганнибала засомневаться в своих кулинарных способностях, до сих пор не рассказал, где и что ел. Хорошо хоть, что сил дойти до квартиры Лектера ему хватило, не осел где-нибудь на улице и не остался у отправителя. Мужчина кладёт зря потревоженную шкатулку на место, разворачивается и лёгкой, натренированно-бесшумной походкой переходит в спальню. Там, придавленный к кровати большим пуховым одеялом, лежит Уилл. Его кудрявая голова печально покоится на подушке, он смотрит на свои руки, сцепленные и лежащие перед ним; ноги согнуты, колени притянуты к животу. Его поза и выражение лица свидетельствуют о том, что ему всё ещё плохо. Услышав лёгкое покашливание Ганнибала, Уилл поднял на него затравленный и измученный взгляд. Ганнибал решил было остаться у дверного косяка, но мягко оттолкнулся от него и подошёл к больному. Присев на корточки рядом, Ганнибал откинул влажные пряди волос с лица Грэма, который внимательно наблюдал за его движениями. — Уилл, — Лектор старался говорить ровно, без напряжения, — где ты сегодня ел? Кудряшка дрогнул, перевёл взгляд своих огромных карих глаз на Ганнибала, отвёл взгляд, облизнул пересохшие губы и пробормотал: — Н-не понимаю, о ч-чём ты. Взгляд Лектера не смягчился, даже несмотря на болезненный цвет лица Уилла и его дрожь в голосе. Он мог причинять людям боль, мог резать, отрезать, сдирать заживо кожу, если это потребуется; суть в том, что он привык и ему даже нравилось видеть людей страдающими, но почему сердце так замирает при виде Грэма, у которого всего-навсего болит живот? — Я спрашиваю, где ты ужинал сегодня. В твоих интересах сказать мне это. Здоровье — это важно, Уилл. «Ага, — читалось по упрямому взгляду Грэма, — моё — да, а того, кто это приготовил? Что ты с ним сделаешь? Если ты будешь убивать всех, кто по-твоему готовит хуже тебя, то в итоге останешься один.» В безжалостных, спокойных глазах Ганнибала как будто уже отражалось блюдо, коронным украшением которого будут глазные яблоки того, кто отравил его человека. Кто посмел? — Пока ты мне не скажешь, я не смогу тебе помочь, — констатация факта. — Мне… — переждав приступ тошноты, Уилл продолжил, — уже лучше. Ничего не н-надо, спасибо, я просто полежу, — после этих слов он мучительно закатил глаза, да так, что стали видны одни лишь белки. Ганнибал едва заметно поджал тонкие губы. Ты думаешь, я не умею ждать, Уилл Грэм? Ты думаешь, тебе не станет хуже, чем сейчас? Думаешь, не придётся умолять о помощи? Думаешь, я стану тебе помогать, пока не добьюсь своего? Если бы кудряшка действительно так думал, то был абсолютно прав. Все железные принципы и заскоки Ганнибала обходили его стороной, но хорошо это было или плохо — не понятно. — Чтож, как знаешь. Я всего лишь хочу тебе помочь. Ты не даёшь. — пробормотал Ганнибал, запуская руку в кудрявые волосы Грэма, сдерживаясь, чтобы не вырвать их с корнем от сдерживаемой злости. — Не стоит, я… — внезапно Уилл свешивается с кровати и тошнит. Тошнит прямо на пол. Прямо перед Ганнибалом. Прямо на его пол. Нет, Лектор знал, что Грэма тошнило, но до тех пор, пока сам этого не увидел, он не знал, насколько это болезненно. Мужчина выпрямился с корточек, поправил серые, идеально выглаженные брюки со стрелками и, пройдя до двери, сказал: — Я немедленно звоню Джеку Кроуфорду и спрашиваю, где ты сегодня был. Поеду туда и всё выясню. Ты остаёшься ненадолго один. Он сказал это на уровне обычной человеческой громкости, но резко, и Уиллу, человеку, который знает Ганнибала лучше, чем себя, кажется, что он кричит, что он сорвался. — Н-не ходи… — проведя рукавом по губам (Ганнибал еле сдержался, чтобы не отвести глаза), попросил Уилл, — Останься со мной, — бессознательный жест рукой в сторону двери. Нет, надо идти, надо бесшумно выскользнуть за дверь, тенью спуститься по лестнице, оказаться на улице, слиться с серой толпой, где каждый человек бредёт по своим делам. Ступать аккуратно, всё слышать, всё видеть, а то, что не слышать и не видеть — чувствовать. Этой ночью должна быть охота, хладнокровное убийство совершенно незначительного, жалкого, недостойного жизни человека, имя которого наверняка знает Джек Кроуфорд, глава отдела поведенческого анализа в полиции, который денно и нощно следит за Уиллом, потому что ожидает, что последний скоро совсем слетит с катушек. По мнению же Ганнибала — собачий корм это самое сумасбродное, до чего может докатиться человек, но даже рассказывать об этом Джеку было стыдно. Ганнибал остаётся. Остаётся в своей квартире, остаётся человеком ещё ненадолго. «Любовь» роняет в его сознании Беделия, потом он падает в бездну, потом беспросветный лес, звёздное небо и остальные яркие вспышки, которые мелькали в его сознании при мыслях о Грэме. Он остаётся, стоит, изящно прислонившись к стенке, потом сидит, как статуя, в гостиной, отстранённо моет посуду на кухне, прислушиваясь, не зовёт ли его Уилл. Под конец дня кудряшке действительно становится лучше: он слаб, но уже в состоянии извиниться перед Лектором, может встать с кровати и пройтись до ванной комнаты, чтобы привести себя в порядок. Ганнибал всё равно настаивает, чтобы Грэм остался на ночь, тот не спорит — не в том состоянии. Может, Уилл вовсе и не ужинал ни у кого, может, соскучившись по родной еде, он дома у себя снова навернул собачьего корма? Возможен ведь и такой вариант. Вот он сидит у Ганнибала в гостиной, укутанный в плед, пьёт ароматный успокаивающий чай с ромашкой, заботливо заваренный ему Лектером и наблюдает, как тот молча и старательно меняет на своей кровати бельё. Брови Уилла складываются домиком в извинительной манере: — Извини. Я не хотел, я… — опять начинает он. — Ничего, — спокойно отвечает мужчина, поправляя подушку, — я врач, видел вещи и пострашнее. Ты меня извини, я вспылил, пытаясь узнать…- «…кто обидел тебя», — кто ошибся в приготовлении блюда. Тем более, что всё обошлось. Пытаясь разгадать, казалось бы, такого видного и прямолинейного человека, как Уилл, Ганнибал начинает путаться в самом себе. Нужна ли ему любовь? Нужен ли человек, способный понять и поддержать? Почему он заботится о кудряшке, будто тот беспомощный птенец, выпавший из гнезда и не знающий жизни? Надолго ли оберегут Уилла эти странные чувства от врождённой жестокости и беспощадности, которые свойственны Лектеру? Кто кого пытается поменять и кто кого поменяет? Когда у человека с обществом разные понятия о зле, он автоматически становится изгоем, белой вороной, а если он при этом ещё и пытается вершить правосудие, очевидное лишь ему самому, то он сам себя навеки отгораживает от мира непроходимой стеной непонимания и отчаяния, никого сквозь неё не допуская, боясь предательства. Как по ту сторону стены вместе с Ганибаллом оказался Уилл Грэм? Потерялся, заблудился? Что ему надо? Как много он хочет знать? Он здесь как наблюдатель, или как соучастник? Можно ли ему верить? Хочет ли он, чтобы ему верили? Уилл раз за разом появляется у дверей Лектера, они оба делают вид, что это естественно, пытаются узнать что-то о друг друге, не обличив при этом себя. Что это — простая осторожность или правила их игры? И если это игра, то что получает победитель? — Да, — кивает Грэм, сползая с дивана и перебираясь на кровать, — всё обошлось. — …тем более что я всё равно найду и съем его, — голос Ганибалла звучит ровно: он не спрашивает совета или разрешения, это снова констатация факта. — …что? — Если в чай добавить мяту, то она произведёт успокаивающее действие и улучшит сон, говорю, — и впервые за этот вечер Лектер подбадривающе ему улыбнулся. Уилл непонимающе уставился на него: ему одновременно хочется начать протестовать, выяснять, что же задумал Ганнибал, и в то же время просто легко улыбнуться в ответ, притворившись, что ему послышалось, тем самым всё-таки дать согласие. Если один из них призван по жизни подчинять, то другой — подчиняться. Но ведь Лектер сказал это вслух не просто так. Что это — очередная проверка? Какой реакции он ожидал от Грэма, и ожидал ли вообще чего-нибудь? В их нелёгких отношениях столько вопросов, но вряд ли они когда-нибудь подберут на них верные ответы или вообще осмелятся произнести вслух. Жизнь Уилла — игра, и он, последовав примеру Ганнибала, давно принял её правила. Грэм замечает, что Лектер выжидающе смотрит на него, — всё-таки ждёт реакцию — и он легко улыбается ему в ответ. Игра продолжается.