Пламя во тьме

Это было крайне несправедливо, совершенно ужасно и ни разу не добросердечно, особенно для педагога. С другой стороны, черт, Разумовский жил в детдоме, тогда как этот набирающий популярность Путин растил своих дочерей в шикарной квартире в Москве — так понимал Серега из телепередач, тех редких, что ему удавалось увидеть. Кризис в стране — кризис в педах. Кризис в педах — кризис в детдомах, куда идут либо слишком любящие детей, либо старые жирные стервы, от которых пасет протухшей курицей за километр. — Если я увижу, что твои лохмы опять свисают на стол, я их тебе под корень обкромсаю, — вот что сказала Леонида Ивановна, новая сука, пришедшая преподавать хоровое пение в их детдом. Олег вцепился в волосы Сереги, пальцами рыжие пряди прочесывая, и осторожно перехватил их взятой у девчонок резинкой. Розовой, как и все у девчонок в этом чертовом месте. Зачем детям индивидуальность, когда можно нацепить на девочек все блестящее, а на пацанов — все спортивное? К черту вкус! К черту красоту, кому она нужна в патологической группе будущих суицидников и социопатов?! Разумовский заглянул в треснувшее зеркало. — По-девчачьи, — скривился он. — По-пидорски. — Это лучше, чем косичка, — усмехнулся Олег и осторожно погладил Серегу по голове. — Мне нравится. — Тебе? Нравится? — нахмурился Серега и обернулся, в упор на Волкова смотря. — Ага. Смотрится мило. — Я не милый, — скрипнул зубами Разум, уворачиваясь от руки Олега, но тот все равно подошел сзади и вцепился в его рыжие пряди, будто наслаждаясь их мягкостью и огненностью. — Парни говорят, что ты из… этих. Рисуешь, поешь, читаешь, тонкая натура, чо, — обыденно произнес Волков. — Че? — Не бе-сись, — по слогам произнес он почти шепотом. — Ивановна тебя… — Отпусти, — оборвал его Серега, пытаясь выпутаться из объятий, и двинул Олегу по щеке кулаком, когда смог. — Сам ты… Из этих, — гневно зашипел он. Олег сощурился и дал ему сдачи в ответ — не так уж и сильно, но зато под оба глаза, и Серега почти опустился на пол, за глаза руками схватившись. — Зато я могу сделать так, — вернулся к шепоту Олег. Их дружба была странной. С небольшими побоями, с небольшими ссорами, но всегдашними примирениями; природная «доброта» Олега сочеталась с жесткостью в нем, а душевная организация Разумовского — с его горделивостью и небольшой скандальностью. За это он всегда получал. Олег ценил его как друга, но иногда Разумовский вел себя слишком… Слишком. Не так, как Олегу нравилось. А на следующий день Ивановна привела фотографа. — Дети, дети, встаньте в ряды, улыбнитесь и сделайте вид, что вам не наплевать, — улыбнулась она мерзко. — Тогда, может быть, я вам дам посмотреть сегодня футбол. Девочки тут же зафукали, разочарованно вздыхая, а Серега глянул на Олега, что стоял в паре метров. Из-за Ивановны пришлось надеть эту дурацкую девчачью резинку, и Сереге было чутка стыдно, но Олега он придурком не меньшим считал и прямо сейчас был готов заехать ему по роже еще раз за те слова. Он встал в третий ряд с самого краю, а Олег — во второй, около Глашки и Эльнуры. Фотограф сказал: «Сыр», и дети вымученно улыбнулись. — А теперь можете по несколько человек группами, — предложил им мужчина, действительно добро это говоря, и дети переглянулись. Сереге было стыдно не только за резинку и хвостик, но и дурацкий безвкусный свитер, а еще обидно из-за Олега. Когда тот ему рукой показал — мол, пошли, — он демонстративно показал другу конфигурацию из трех пальцев, посылая его в известном направлении. Но потом они остались впятером. Тоха не был плохим, но Ивановна сказала, что все фотографии пойдут в газету, и все-все должны быть «друзьями». Ага, они ж так любят тут друг друга, особенно пацаны Наташку, которая их всех одной левой делает и в хоккее, и на труде. Для девчонок учителя нанять денег не хватило у директрисы, но зато на новый телевизор — гребаная бандура — так это пожалуйста. Короче, Тоха не был плохим, но быть на одной фотке с ним Сереге бы не хотелось, так что он оттащил от Олега прильнувшую к нему Славку и, толкнув его перед фотиком, крепко обнял, щекой к щеке друга прижимаясь — чтобы больно было, зараза, — и лохматя его прическу рукой. — Омерзительно выглядишь, Разумовский, — прошипела Ивановна, смотря на его синяки. Олег неловко обнял друга в ответ, а потом смерил училку взглядом: — Кто б говорил, старуха, — сморщился он, видя старую, как дерьмо мамонта, юбку. Вот и все. Так их и заперли в комнате для наказанных, где было одно закрашенное краской синей окно. И ничего. Ну, пыль еще. — Прости, — пробормотал Серега. — Ага, — ответил Волков, различая друга в темноте только немного, и чихнул, когда в нос что-то попало. Разумовский двинулся ближе, к боку его почти прижимаясь, и ойкнул. — Ты чего? — Занозу загнал, — отмахнулся тот. — Да фигня, — махнул точно так же Олег. А потом, чуть помолчав, добавил: — Я не имел в виду, что ты тоже выглядишь по-пидорски. — О, ты имел, — хмыкнул Серега. — Но мне положить. — А? — не понял Волков. — Ты ж так разозлился. — Ты сейчас разозлишься еще больше, — мстительно пробормотал Разум, губы поджимая, а уже через миг они коснулись саднящей щеки Олега, оттуда до Волковских губ добегая, и вполне определенно сделали свое влажное дело. Олегу на миг показалось, что рыжие волосы его вспыхнули пламенем во тьме, и он оттолкнул друга рукой. — Фу, — вытер рукавом рубашки губы. — Мерзость. — Я все еще чувствую вкус окрошки, которую ты ел на обед, — тоже вытер свои губы свитером Серега. Ему упрямо хотелось сплюнуть, и Олег пробормотал: — А в следующий раз слюни не пускай. — Учить он меня тут будет, — фыркнул Разумовский, тоже чихая. В воздух поднялось такое облако пыли, что следующие чихи не заставили себя ждать — а потом и вовсе Олегу почудилось, что из-за пыли у него галюны. Не, ну как тогда объяснить, что для него Разумовский продолжал гореть в темноте?.. Уж точно не поцелуем и не тем, что у Олега екнуло в груди, верно?