Space

      ХанБин сидел в аудитории и пытался успокоиться. Гитара, представление своей музыки и сольфеджио (трижды «Ура!») остались позади, а сейчас ему предстоял трёхчасовой экзамен по сочинительству. И он нереально волновался.       Половину абитуриентов уже отвели по кабинетам, и ХанБин был вынужден сидеть в полупустом помещении, смотря на то, как дрожат от волнения его пальцы и как блестят прозрачным лаком его идеально наманикюренные ногти — Пак Бом-нуна таки добралась до него и сделала свой фирменный файтинг-маникюр.       Вдох-выдох. Вдох-выдох.       Расслабиться.       Самым страшным в положении ХанБина было даже не то, что всех куда-то уводили, а он так и оставался сидеть в аудитории уже который час. Самым страшным было то, что он по-прежнему не знал, чего ожидать от этого экзамена. И это не могло не напрягать.       Пусть он получил хорошие отзывы по всему, кроме сольфеджио (чёртовы трезвучия), и это, как-никак, обнадёживало, но всё-таки больше половины его успеха зависело именно от этого зачёта. Как было написано на сайте университета: «В студентах мы ищем находчивость, оригинальность, нестандартный подход к решению житейских проблем и творческую необузданность, а проявиться это может только в критических ситуациях, имитацией которых и будет этот трёхчасовой экзамен». Из всего перечисленного ХанБин мог увидеть в себе только «творческую необузданность», и то с натяжкой. Так что эта «имитация» заставляла его волноваться и обливаться холодным потом.       Когда вернувшаяся девушка назвала его номер, ХанБин встал с насиженного места чуть более нервно, чем рассчитывал (хотя, скорее уж, вскочил).       Она отвела его в маленький кабинет, залитый мягким солнечным светом, и, написав на доске его персональное время начала экзамена и его окончания, удалилась. А ХанБин так и остался стоять посреди комнатки, больше напоминающей каморку, в полном неведении, что вообще только что произошло.       Раздался скрип, и ХанБин с великим удивлением и неудовольствием осознал, что он в этом кабинете не один. Другой парень, типичный пай-мальчик, аккуратный, выглаженный, прилизанный (не то что ХанБин, пришедший на экзамен в цветастой ветровке и порванных джинсах) в другом конце неприлично маленького кабинета пытался совладать со скрипкой, но получалось у него не очень хорошо.       «Какой кошмар, — подумал ХанБин, наблюдая за тем, как парень зажимает струны тонкими пальцами и с одухотворённым выражением лица проводит по ним (струнам, а не пальцам) смычком, — и как я должен творить в таких условиях?»       Он уже предвкушал, как во всех красках будет рассказывать своей негласной группе поддержки о том, как безобразно здесь всё устроено, но потом его внимание привлекло то, что к скрипке была прикреплена бумажка с номером.       ХанБин не дурак, смог сложить два плюс два. Он оглядел кабинет и заметил стоящую в углу гитару, на которую был приклеен его номер.       Всё напряжение как рукой сняло. Слава Богу, как замечательно всё сложилось. А он-то уже боялся, что его заставят играть на каком-нибудь ханджэне, и тогда поминай как звали.       ХанБин взял гитару в руки, и, как его учили, провёл пальцами по струнам, чтобы проникнуться мелодией…       Скрип.       Он что, насилует эту скрипку?       Как же раздражает.       ХанБин десять минут пытался прощупать пульс мелодии, уловить её дуновения, но каждый раз, когда ему это удавалось, «плач» скрипки всё ему портил. ХанБин вспоминал все советы СынЮна, закрывал глаза, вдыхал воздух полной грудью и пытался отключиться, чтобы не слышать этих надоедливых звуков, мешающих ему работать (чья вообще была идея поместить двух музыкантов в одну комнату?). Когда и это не помогло, в ход пошла тяжёлая артиллерия: ХанБин, как самая настоящая сопливая девчонка, думал о ДжиВоне, о его острых скулах, улыбчивых глазах, хриплом голосе… Ай!       Эта. Дурацкая. Скрипка.       ХанБин был готов расцарапать себе грудь или выкинуться в окно, потому что это было невозможно. Этот парень и сам, похоже, не очень понимал, что он хочет сочинить, или слишком волновался, потому что другого объяснения тому, что стоны скрипки похожи на звук соприкосновения когтей и доски (как в фильмах ужасов, да), ХанБин найти не смог. Это так удручающе. Прошло уже полчаса драгоценного времени, а ХанБин не мог придумать ничего лучше, чем буравить суровым взглядом пропащего скрипача. Единственное, что радовало ХанБина во всём этом, что этот парень точно не поступит, если продолжит в том же духе. И ХанБин, кстати, тоже.       Чёрт.       А жаль. Ну что ж, похоже, судьба у него такая — быть неудачником композитором-недоучкой. А он ведь со столькими людьми поработать мечтал! А теперь единственный человек, коллаб с которым ему светит, это Сон МинО…       Подождите. Коллаб?       Впервые за всё время экзамена его посетила по-настоящему светлая мысль.       Он подался вперёд, к парню, который, похоже, был готов выкинуть скрипку из окна, и, хитро прищурившись, спросил:       — Как насчёт дуэта?

***

      Когда подошло время узнать результаты экзаменов, ХанБин был в полной боевой готовности. Только к чему, он точно сказать не мог. Он пытался уверить всех окружающих (а заодно и себя) в том, что он не может провалиться. Нет, только не сейчас, когда он наконец-то нашёл своё призвание в жизни. Он ведь все силы отдал подготовке, стал ходить в грязных конверсах и забросил дорамы, и все ради того, чтобы поступить. И все окружающие охотно верили — или, по крайней мере, делали вид, — хлопали ХанБина по плечу и говорили: «Чувак, ты справился, не волнуйся».       ХанБин, в самом деле, не волновался. Он был спокоен, как удав, а то, что у него пальцы дрожали — так это просто хроническое. ХанБин был уверен в том, что поступит, на девяносто девять и девять десятых процента. Но эта одна десятая сеяла в душе ХанБина такую смуту, какую посеял в своё время ураган «Катрина», разнёсший в щепки южные штаты США.       Когда оказалось, что у ДжинХвана в этот день экзамен и он не сможет сопроводить ХанБина, чтобы узнать результаты, на его место вызвался ДжиВон. И если сначала ХанБин пришёл в восторг, то потом ужаснулся. Конечно, будет круто, если ДжиВон будет рядом в тот момент, когда ХанБин увидит свой номер в списке поступивших. Тогда ХанБину будет с кем разделить радость (а ещё он сможет безнаказанно обнять ДжиВона, и это не будет выглядеть странно). Но что, если окажется, что ХанБин не прошёл? Что тогда? В таком случае, он бы вообще не хотел, чтобы ДжиВон узнал об этом, не то что присутствовал при этом.       Но если этот парень вбил себе что-то в голову, это потом из него не выбьешь ни просьбами, ни ломом, поэтому ХанБину пришлось просто смириться.       В тот день солнышко припекало нещадно, пели птицы и бегала ребятня, толкая прохожих и наступая друг другу на пятки. И вопреки обычному состоянию ХанБина, в котором он подражает дохлой амёбе, сегодня, идя непозволительно близко к ДжиВону, он был необычайно разговорчив. У ХанБина вообще был режим «нон-стоп болтливости», который по умолчанию включался каждый раз, когда ХанБин очень сильно волновался, а в радиусе пяти метров оказывались знакомые лица.       И в тот день ХанБин говорил без умолку весь их путь до университетской площади: он рассказывал о том, как проходили экзамены, как пафосные профессора с вычурными галстуками сказали, что его бит качает, что тот скрипач, ДонХёк, оказался очень хорошим парнем и «ты бы видел их лица, когда мы стали играть дуэтом!». ХанБин что-то вспоминал, сам над чем-то смеялся, невзначай хватал своего спутника за рукав, сгибаясь пополам от смеха, и единственной фразой, сказанной ДжиВоном за весь путь, было: «Хён, тебе плохо?»       ДжиВон выглядел так обескуражено и обеспокоенно, что ХанБину захотелось закричать: «Да, мне плохо!» Так, чтобы все слышали, и жмущиеся друг к другу парочки, и сидящие на скамейках аджумы, и дети, играющие в догонялки. Потому что эта чертова одна десятая процента может стать правдой, и тогда ХанБин сломается, упадёт, словно марионетка, которой перерезали нитки, и все будут над ним, обездвиженным, сломленным, смеяться, утешать и «я так и знал». А тут ещё и ДжиВон — такой невозможный, такой замечательный…       Когда они дошли до университетской площади, по периметру которой стояли стенды с порядковыми номерами тех, кто прошёл, ХанБину показалось, что земля содрогается от стука его сердца.       Они с ДжиВоном разделились, чтобы быстрее найти то, что им нужно в этой круговерти.       Его номер был 425.       425.       Он искал его глазами среди сотен, нервно комкая бумажку.       Вот красная вывеска «ПОСТУПИВШИЕ». Вот счёт пошёл на 400.       402…       ХанБин сглотнул. Множество номеров было пропущено, и он боялся, что и его тоже. Он прорвался сквозь толпу к самому стенду, чтобы лучше видеть, чтобы ничего не пропустить.       420.       421.       422…       …426.       Взгляд ХанБина заметался по колонке, а всё его естество упало вниз. Он вновь и вновь внимательно смотрел, не в силах поверить, что между 422 и 426 нет 425.       Не может быть.       Мир ХанБина вдруг лопнул, как шарик, и ему захотелось расплакаться, как маленькому ребёнку.       И что же теперь? Неужели всё это было напрасно? Все эти репетиторы, бессонные ночи, зубрёжки, потраченные нервы… Всё для того, чтобы прийти сюда и увидеть, что его нет в списках поступивших?       Господи, как смешно. А на что он вообще надеялся? На то, что он придёт, этакий гений, второй G-Dragon, и порвёт здесь всех на британский флаг? Смешно. Просто смешно.       И что же он скажет родителям? Нет, он не будет говорить, он не может, только не после всего, что произошло. Они будут злорадствовать, они расковыряют его ноющую рану, они будут звонить друзьям и говорить: «ХанБин не поступил, чего и следовало ожидать». Они забудут о том, что они его родители, и позволят себе растоптать его чувства.       А что он скажет ДжинХвану? А что скажет СынХуну, ТэХёну, МинО, СынЮну и даже Пак Бом-нуне? А что он скажет ДжиВону?.. Что музыка поигралась с ним и бросила? Что он ничтожество, которое не смогло побороться за своё место под солнцем?       О, Господи, как он слаб…       — Хён!       У ХанБина сердце пропустило удар. Одна секунда, и он рванулся как ошпаренный, прочь от номеров, прочь от толпы, прочь от ДжиВона, который не должен его увидеть. ХанБин разбит и повержен, ХанБин предан лучшим, что у него было, он должен спрятать это в себе, пережить это самому, ему… Ему банально стыдно показаться донсену на глаза после столь оглушительного провала.       Его хватают за ладонь и резко разворачивают к себе. И он видит перед собой ДжиВона, взволнованного и взбудораженного.       — Хён, ты куда так рванул? — ХанБин некстати подумал, что это похоже на сцену из дорамы, а ещё, что он сейчас расплачется, поэтому он посмотрел себе под ноги, чтобы ничем себя не выдать. — Айщ, впрочем, неважно. Какой у тебя номер?       — 425, — голос ХанБина предательски дрогнул, и он зажмурился, пытаясь задержать рвущиеся наружу рыдания, — его… Его не было в списках поступивших.       — Конечно, его не было в списках обычных поступивших, — ДжиВон сжал ладонями плечи ХанБина до боли, и Ким весь затрясся от беззвучных рыданий, не смея посмотреть наверх. Потому что если бы он поднял взгляд…       — Зато есть в списке поступивших на бюджет!       Он бы увидел ликующую улыбку.       — П-правда? — ХанБин посмотрел на ДжиВона заплаканными глазами, и тот, вместо ответа, подвёл его к стенду, на котором красным было написано «БЮДЖЕТ». Там было всего несколько номеров, и 425 был среди них.       О, Господи.       Он поступил.       — Хён…       ХанБин обнял ДжиВона резко, грубо, будто вцепился в него, как в последний оплот реальности. ХанБин сжимал донсена в своих объятьях, мочил в своих слезах плечо его чёрной футболки с ярким принтом и чувствовал, как его лихорадочное сердцебиение отзывается гулкими ударами чужого сердца напротив. ХанБин был так счастлив, так благодарен, что никакие слова бы не смогли этого передать. Ему было наплевать, что люди смотрят, что ДжиВон пытался что-то сказать, он только сжимал его ещё сильнее в кольце своих рук, будто пытался слиться с ним воедино.       — Хён, я знал, что ты поступишь, — ДжиВон выглядел абсолютно счастливым, когда ХанБину пришлось оторваться от него и вернуться в реальность.       Которая теперь не была такой печальной и удручающей.       ХанБин вытер слёзы рукавом и громко, неприлично счастливо засмеялся, и ДжиВон подхватил его смех, и лёгкий ветерок разнёс его по всей округе, будто радостную весть.       — Я так счастлив, я так счастлив, — ХанБин не мог прекратить смеяться и унять сладкую дрожь во всём теле, — я так счастлив, что встретил тебя, что узнал о музыке. Я думал, что пойти работать в музыкальный магазин — худшее решение в моей жизни, но, оказалось, что оно было самым правильным.       — Теперь ты понял, как это работает, — ДжиВон хитро улыбался, и ХанБин улыбался ему в ответ. Потому что донсен до сих пор не убрал своих ладоней с его плеч.