Горло мне захлёстываешь туго

Здесь был океан, крики птиц по утрам, шелест волн на закате. И можно было хоть целыми днями возиться с купленным пару недель назад катерком, про который бывший владелец честно сказал: — Вряд ли вы его отремонтируете. Ему давно на свалку пора. — Я починю его, — ответил тогда Уилл. — Починю. В моторе не хватало деталей. А имеющиеся были настолько же ветхими, как и доски, устилавшие палубу. Катерок пережил многое за свою долгую механическую жизнь, но если заменить детали, для него начнётся новая — может, такая же долгая. Уилл с азартом искал недостающие детали. Найти их было непросто. Некоторые пришлось заказывать с материка. Здесь были ночи без сна, когда край океана касался усыпанного звёздами неба, местные устраивали показательные пляски вокруг костра на радость туристам, а Уилл сторонился зеркал. Здесь было солнце, от которого кожа Уилла скоро стала коричневой в черноту, а волосы немного посветлели и, просоленные океаном, обожжённые солнцем, вились немного сильней. Но Уилл никогда не оставался один, потому что здесь были знаки. Невидные постороннему взгляду, они привлекали внимание только Уилла, задавая ему каждый раз новую загадку, бросая иногда настоящий вызов его логике, проницательности, памяти. Знаки стали продолжением оборванного полгода назад диалога. Нельзя сказать, что Уилл хотел его продолжить, но и утверждать обратное сам бы он не взялся. Скорее продолжить диалог было бы самым правильным, а выбрать для этого знаки — логичным. Первый был замечен Уиллом около месяца назад. Совершенно безобидный цветок, он бы не привлёк внимания, если бы не был розой кроваво-красного цвета. В округе не росло никаких роз, а эта тем более была словно только что из оранжереи. Та часть сознания Уилла, которая предпочитала не замечать знаков, считая их случайностями, говорила, что это просто цветок, который уронил какой-нибудь турист или, может, туристка, у которой не задалось свидание. Но другая часть сознания Уилла не верила больше в случайности. Он долго думал, что означает роза. Поначалу он видел в ней что-то грозное из-за цвета. Предупреждение, чёрная метка от того, кто пользуется символикой поэлегантнее, чем пираты. Не чёрный — кроваво-красный. И не замусоленный кружок ткани — раскрывшая жадному солнцу все лепестки роза. Но Ганнибал — и Уилл подумал об этом на вторую ночь — не стал бы присылать предупреждение. Он убивал тех, кого презирал, а они не заслуживали знаков. Шли часы второго дня, когда Уилл на время бросил мотор, принялся за палубу и понял, что главное в розе — её запах. Роза пахнет розой. Конечно, как он мог думать так долго. «Что меняет облик? А что есть имя, как не оболочка личности, социальная условность, скорлупа. Уилл, ты остался прежним, не пытайся убедить себя в обратном». Впрочем, роза, роскошная на вид, сама ничем не пахла. Второй знак он заметил вскоре после расшифровки первого — точнее в тот же вечер, когда относил на свалку старые доски палубы. Клетка, явно самодельная, из коротких палочек, перевязанных грубой бечёвкой. Уилл прошёл бы мимо, если бы не кот. Худющий кот ходил вокруг клетки и мяукал. Уилл отогнал кота, решив, что в клетушке он заметил птицу. Но никакой птицы там не оказалось, только выпачканные кровью перья. Всего два или три маленьких пера. И Уилл почувствовал тошноту. Здесь всё было прозрачно, хотя, может быть, менее однозначно, чем с розой. В клетке остались только перья. Конечно, птица на свободе, но перья в крови — и обретённая свобода птице далась нелегко. Здесь начиналась неоднозначность: кто был птицей, доктор Лектер, кого вы выпустили из клетки, себя или меня? На следующий вечер прямо под окнами коттеджа Уилла местная детвора обсуждала без особого азарта, что перья выдирать очень противно. После досок палубы всё-таки пришлось вернуться к мотору, чего очень не хотелось, потому что первая попытка чуть не закончилась пожаром, а штаны пропахли бензином насквозь. Третьим знаком стала сломанная кукла. Она сидела, прислонённая к бордюру перед пустырём, куда Уилл ежедневно выводил собак. Если б она валялась в песочнице… но нет, кукла, точнее пластмассовый круглощёкий пупс с надутыми губками, сидела так, что Уилл не мог не заметить. Дети на этом пустыре не играли, откуда бы взяться пупсу? Превозмогая брезгливость, Уилл подобрал пупса раньше, чем Уинстон подхватил его. И едва не выбросил тотчас же: шарнирные глаза пупса были выкручены до той степени, что повернулись внутрь головы, получалось, что пупс смотрит в себя, а на том месте посередине тела, где у человека бьётся сердце, у пупса зияла дыра, сквозь которую видно было дорожную пыль. «Это слишком просто, доктор Лектер», — устало подумал Уилл, вертя в руках куклу. «Человек, созданный безразличным Богом, пуст по природе своей, не так ли, Уилл? Ты, некогда умевший видеть, поворачиваешь глаза внутрь себя, отказываешься смотреть в лицо очевидности из-за нелепых этических принципов, которые в этом мире… в любом мире не имеют никакого значения». Тут Уинстон подпрыгнул повыше и выхватил из рук Уилла игрушку. Другой пёс бросился отнимать. Очень скоро от пупса остались одни ошмётки. Обе собаки выглядели виноватыми, но Уилл с облегчением им улыбнулся, потрепал собак по холке и сказал: — Это просто старая игрушка. На следующий день — не без усилий со стороны Уилла, не без упорного сопротивления со стороны старой железяки — мотор завёлся. Проработал он, правда, минуты три, во время которых все собаки Уилла налаялись всласть, а потом заглох, но эти три минуты доказали Уиллу, что починить развалюху всё же возможно — и что он на верном пути. Неделя или даже две прошли без знаков. Может, их не было — и тот, кто оставлял их, просто затаился. Может, Уилл просто перестал придавать значение случайностям — и не верившая в знаки половина — более разумная, более свободная — всё же победила. И вдруг подряд — Уилл как раз сделал вторую попытку с мотором — три знака и все три он не смог бы понять без получаса просмотра кое-каких страниц в интернете. То есть он мог и сам вспомнить, что значит скарабей, но тот был и на спину перевёрнут, и расположен головой к западу. Рассудок сказал, что кто-то всего лишь оборвал цепочку и не заметил, как тяжёлое украшение скользнуло в пыль. Понятна была также и символика перевёрнутого креста, попавшаяся Уиллу на глаза в не слишком приятных обстоятельствах — большой деревянный могильный крест кто-то прислонил к забору Уилла. «Как несли — так и прислонили, — возразил рассудок. — Завтра заберут». И крест, в самом деле, забрали. Последний знак оказался наиболее трудным, а ведь именно он стал ключом, объединившим остальные два знака в один. Когда утром Уилл шёл на пляж, по дороге ему попалась на глаза мёртвая бабочка, по виду похожая на едва вылезшую из кокона. «Это сново легко, доктор Лектер, даже слишком. Я уже готов поверить, что это моё воображение — вы играете тоньше». «Преображение — незавершённое, вернее сказать, преображение, Уилл, — ведёт к смерти, ты же понимаешь это не хуже моего. А если не к смерти, то к застывшему, неизменному существованию, в котором такой ум, как ваш, не выдержит. Вы хотите сойти с ума, Уилл? Вы рискуете». «Я готов рискнуть», — упрямо покачал головой Уилл. Бабочку он не поднял с земли. «Но в преображении нет ничего дурного, вам так не кажется? Это лишь путь к соответствию». «К разрушению, хотите сказать?» — то, что это возражение прозвучало неубедительно, Уилл сразу понял, но было поздно. «Конечно, Уилл. Перерождение разрушает точно в такой же степени, как скальпель хирурга вырезает вредоносные ткани. Извращение и преступление мешать этому». «У нас разные представления о преступлении», — но и это звучало не слишком хорошо. Бабочка погибла, отказавшись превращаться. Кое-что ещё пришло в голову Уиллу: из травоядной гусеницы вида Калиптро появляются бабочки, самцы которых питаются кровью и слезами. «Это просто бабочка, просто скарабей, просто крестик», — твердил внутренний глос. Но от слов о перерождении не так-то просто было отвертеться. Впрочем, всю следующую неделю знаков не было, или Уиллу было не до них — рассудок как будто набрал силу за эту спокойную неделю, а дела с мотором шли всё лучше и лучше. И вот настал день, когда Уилл решил, что можно вывести лодку в океан. День был — лучше не придумать: яркое солнце, сверкающая под его лучами поверхность океана, белый песок, такой мягкий под ногами. Это был заброшенный или лучше сказать необжитый туристами кусочек пляжа — рядом с причалом, где на приколе стояло несколько лодок и даже одна небольшая яхта. Катерок Уилла болтался там же, только от слепящего даже через очки солнца его было сложно разглядеть. А Уилл не носил очки — больше из принципа, чем по рассеянности, чтобы привыкнуть к солнцу. Пока шёл, он весь сосредоточился на ощущении песка, который забивался в сандалии. Легче было бы идти босиком, но песок обжигал. Навстречу лодке выплыла медуза — таких называют «морская оса» — небольшая, прозрачная, на солнце отливающая то розовым, то голубым, изящная и ядовитая. Уилл, любуясь медузой, не спешил заводить мотор и ждал, пока морская оса погрузится в океан вновь. — Вот и всё, — сказал вслух Уилл, проводив взглядом последний всполох медузы в воде, — поплыли, милый. С мотором Уилл провёл столько же часов, сколько обычно проводил с больными собаками — и теперь чувствовал к нему нечто вроде нежности. Мотор рыкнул, на мгновение затих, затем снова зарычал. Лодка дёрнулась, а затем плавно пошла по воде. Едва не заорав от радости, Уилл бросил последний взгляд на стремительно отдаляющийся берег. Доктор Ганнибал Лектер в ослепительном белом костюме стоял там, придерживая шляпу, которую норовил сдуть ветер.