Аркенстон

С приездом на студию у Дина началась новая жизнь, совсем не похожая на прежнюю: ранние подъемы, тренировки, грим, костюмы, занятия, репетиции. Нет, в его актерской жизни нечто похожее всегда было, но не в таком качестве, количестве и не с такими острыми ощущениями. В тот день, когда он увидел себя в зеркале полностью в образе, на сердце наверняка образовался рубец, потому что он чуть инфаркт не получил. Просто потерял дар речи и очень долго рассматривал свое отражение, силясь понять, как, кто и каким образом сумел подглядеть его сны?! То же самое повторилось в первый съемочный день, когда он увидел в гриме остальных актеров. Особенно двоих: Кили и Торина, то есть Эйдана и Ричарда. Черт, он совсем запутался! И все-таки, не двоих, а троих, еще есть загадочный шотландец мистер Двалин, то есть Грэм. Господи, как тут не сойти с ума?! Может, и ни при чем был тот камушек? Может, ты просто ненормальный? В конце недели Питер обещал два выходных, смотаюсь домой, проверю. И действительно, на выходные О'Горман поехал домой. Только не один… «Ну, что мне стоило просто промолчать?!» — вопрошал он потолок автобуса, на котором добрая половина каста катила из Веллингтона в Окленд по его, между прочим, Дина, приглашению. Ведь ляпнул же в шутку! Но нет, всем так осточертела эта студия, что они уже куда угодно готовы ехать. Наверное, даже в джунгли, лишь бы не сидеть в четырех стенах. За окном горели огни ночной автострады, на плече завозился Тернер, устраивая поудобнее коротко стриженую голову. Прошло всего пару недель, а О'Горман уже и представить себя не может без этого вечного двигателя ирландского производства. Так ведь за ним же еще и следить надо, как за дитем малым, иначе разнесет он эту студию к чертям собачьим. И прикрывать его безобразия, иначе уволят, да еще неустойку стрясут. Ну, ей-Богу, дите! Хорошо, хоть иногда можно расслабиться, сдав его с рук на руки Ричарду, тот состроит грозное лицо, театрально выгнет бровь (эх, самому бы так научиться!), и Эйдан уже как шелковый, сидит тихонечко, но не долго… На самый крайний случай есть «мистер Двалин», после его несильных, но душевных подзатыльников, у Тернера обычно наступает прояснение в мозгах, хватает дня на два, если повезет. И ведь, что самое смешное, рядом с ним и самому хочется чудить и куролесить, и огребаете вы в последнее время в основном на пару. Детский сад какой-то, честное слово! Но ведь весело же… Неожиданный наплыв гостей дом О'Гормана выдержал достойно: стены и крыша не обвалились, мебель тоже осталась цела. Немного пострадал газон, сад, беседка и деревья, на которые на спор полезли Мартин с Джеймсом после третьей бутылки виски. В целом, можно сказать, все прошло хорошо. По крайней мере, так казалось в три часа утра, когда уставший и счастливый каст наконец-то захрапел, кто где. Дин докурил последнюю сигарету в пачке, и пошел в мастерскую, забирать камень. Очень хотелось проверить свою теорию. Коробка из-под фотовспышки лежала там же, куда он ее закинул, камень был в ней, по-прежнему переливаясь и сияя, завораживая, затягивая в себя. Помня об этом, актер быстро сунул его в карман джинсов и не удержался, прошел в дальний угол посмотреть на картину. За этим занятием и застал его Армитейдж. — Вот ты где, а я уж думал, мы тебя из собственного дома выжили. — Нет, все нормально, Рич. Ты чего не спишь? — Хотел спросить, ты сам-то где ляжешь? Все спальни заняты, в гостиной тоже ступить негде. — Я на улице в гамаке. Тепло же. — Твои работы? — Ричард с интересом разглядывал картины, составленные на полу. — Не возражаешь? — Нет, смотри, — как и всякий творческий человек, Дин до крайности болезненно относился к своим картинам, но именно мнение британца было ему очень важно, пожалуй, даже не менее важно, чем мнение отца. — Вот это действительно здорово, — указал он на гористый пейзаж. — И вот это, и… — слова замерли на губах, когда взгляд упал на картину, которую автор безуспешно пытался задвинуть в темный угол и прикрыть собой. — Ты… ты когда успел это наваять? Ночами что ли? Тот как-то неопределенно мотнул головой и отвел глаза, сначала Армитейдж не понял, в чем дело, а потом до него дошло: на картине их было четверо. Кроме него и племянников там была изображена его сестра, которой на съемках не было. — Дин, послушай, — хриплым от волнения голосом начал Ричард, пытаясь собрать мысли в кучу, парень весь вскинулся от этих слов, впился в него взглядом, в котором смешались страх, сомнение, надежда. — О, ребята, а вы чего тут делаете? — пьяный в стельку Джед висел на дверном косяке. — Беседуем о современном искусстве, — зло ответил Дин и выскочил на улицу. — Чего это он? — пьяно икнул Брофи. — Устал, наверное, — ляпнул первое, что пришло в голову, британец и тоже ушел, защелкнув за собой дверь. — С ним надо что-то делать. Он скоро сам себя изведет, — Ричард и Грэм устраняли последствия буйного актерского веселья в саду. — Вижу, — кивнул Двалин. — Но пока он сам это не примет, мы не сдвинемся с места. — И что, нам так и смотреть на все это молча со стороны? — Ну, пока да. Время еще есть. — Время для чего? Почему у меня постоянно такое ощущение, что ты знаешь намного больше меня? — Потому что сейчас это так. — Не хочешь поделиться ценными знаниями? — Еще рано. Торин рыкнул в ответ. Он терпеть не мог, когда старый друг вел себя с ним как с глупым гноменышем. Видимо, у них это семейное, Балин тоже часто этим грешил. Съемки… съемки… съемки… Работа кипит, жизнь вокруг тоже, камень под футболкой приятно холодит грудь и, кажется, помогает примирить кавардак в твоей голове с окружающей действительностью. Вы уехали в самую глушь на Южный, ты наслаждаешься каждым днем и каждой минутой, проведенной рядом с ними, с Эйданом и Ричем, братом и дядей. Да, на время съемок они стали твоей семьей. К чему отрицать очевидное? И думать о том, что рано или поздно им придется уехать домой, сейчас совсем не хочется. От этого ноет сердце и начинает щипать глаза. Не стоит, до этого еще далеко. Который день печет, как на раскаленной сковороде, но шоу должно продолжаться, и вы мужественно бегаете по долине под палящим солнцем в гриме, душных костюмах, с оружием и поклажей. Тяжело всем. Пот льет градом, грим плывет, и это единственная причина, из-за чего делают частые перерывы. Вечером вы все просто приползаете к трейлерам и падаете замертво в кровати. Сегодня опять этот ад, как заезженная пластинка: солнце, высокое чистое небо, золотистая трава, камни и вы бежите от варгов и орков, которых потом добавят компьютерщики, а пока вы просто бежите и иногда деретесь. Дело близится к полудню, солнце уже в зените, грим поправляли уже раз десять. Всем, кроме Тернера. Этот, как заговоренный, ни капельки пота на лице, надо в перерыв будет узнать, как он добился такого эффекта. Вы снова бежите, ПиДжей командует в мегафон, Эйдан разворачивается, вскидывает лук, готовится стрелять и вдруг резко падает в траву. — Стоп! — кричит режиссер. — Эйдан, в чем дело? Тишина. — Тернер, ты оглох? Вылезай! Нет ответа. — Эйд, хорош, и так от жары скоро расплавимся. Не до твоих шуточек. Закончить бы скорее, — взывает к совести Адам. Твое сердце стремительно падает куда-то в пятки, ты ловишь такой же испуганный и встревоженный взгляд сначала от Ричарда, потом от Грэма. Вы все еще на позициях, никто еще не двинулся с места. — Эйд, — зовешь ты негромко, но предельно серьезно, ты стоишь ближе всех. И снова тишина. Ты срываешься с места, разгребаешь руками траву и падаешь на колени рядом с лежащим без сознания ирландцем. — Эйд! Эйд, ответь! — отчаянно просишь ты, теребя его за плечо. — ЭЙДАН! — ты сдираешь перчатку и бьешь его по лицу наотмашь, голова безвольно перекатывается на другой бок. Рядом уже столпился весь каст, ты не знаешь, что делать, и в панике ищешь поддержки у тех, кто всегда и все знает. Армитейдж опускается рядом, щупает пульс на запястье, Грэм протягивает бутылку с водой, коротко велит: — Лей. — Грим… Костюм… — лепечешь ты, отвинчивая крышку. — Лей! — рычит Двалин, и ты льешь, но реакции нет. — Отойдите, расступитесь! — слышится мощный женский голос и рядом опускается на колени сопровождающий группу врач. Ты никогда ее не видел, просто теоретически знал, что она есть. И вот она рядом. Каштановые волосы острижены под короткое каре с густой челкой, губы сжаты в тонкую полоску, смоляные брови над синими глазами сведены к переносице. — Мама… — еле слышно лепечет Тернер, слегка приоткрыв глаза. Она деловито щупает пульс, потом трогает лоб и резко командует: — Отнесите его в тень и снимайте всю эту лобуду. Сейчас же! — Что с ним? — спрашивает Ричард, подхватывая Эйдана за руки, Грэм берет за ноги, ты просто идешь рядом. — Тепловой удар, и довольно сильный, — коротко отвечает она, когда вы проходите мимо режиссерской группы, она останавливается. — Я вас предупреждала, мистер Джексон, — возмущенно говорит врач. — Я вам говорила, что при такой погоде нельзя снимать по 12-15 часов. Вот, пожалуйста, здоровый парень свалился. — Это серьезно, Кэтрин? — обеспокоенно спрашивает Питер. — Да. — Может, в больницу его тогда? — подает слабый голос Серкис. — До ближайшей больницы километров сто пятьдесят, если не больше, — возмущенно фыркает Кэтрин. — Если надо, я дам вертолет, — режиссер чувствует свою вину и готов сделать все, что в его силах. — Посмотрим, — она разворачивается и уходит к пациенту. Эйдан по-прежнему без сознания. Лежит под деревом на земле, с него уже стащили парик, накладные детали лица, стянули костюм и накладки, оставив только белье и футболку. Врач присаживается рядом, внимательно осматривает его и выносит вердикт: — Нужно остудить организм. Думаю, все обойдется. Вам крупно повезло, что он молодой и сильный, случись это с кем постарше, все могло закончится намного хуже. Ближайшие пару дней он должен отдыхать. Никаких съемок, мистер Джексон. — Я понял, Кэтрин. — Отнесите его в трейлер, — командует врач, потом оборачивается и добавляет. — А касательно остальных, как ответственная за здоровье членов съемочной группы, я запрещаю съемки с десяти утра и до десяти вечера, пока среднесуточная температура не придет в норму. Я не шучу, — синие глаза смотрят на грозного режиссера так, что тот кажется маленьким провинившимся школьником. Она всегда умела построить всех вокруг себя, грозные гномы рода Дурина трепетали перед маленькой принцессой, жители Эредд Луин боялись ее гнева, возможно, даже сильнее, чем гнева своего короля. — Хорошо. Пока жара не спадет, съемки отменяются, — грустно соглашается режиссер. Она благосклонно кивает и уходит к трейлерам, куда уже унесли ее пациента. Несколько часов спустя, когда суматоха улеглась и все разбрелись по своим делам, Дин постучал в трейлер к другу. — Простите, можно? — робко спросил он, топчась на пороге. Эйдан лежал на кровати, все еще без сознания. Врач сидела рядом на стуле и обтирала его влажным полотенцем, что-то ласково напевая. — Да, проходите, мистер О'Горман. — Как он? — Скоро будет в порядке, — у нее удивительно теплая и ласковая улыбка, и сейчас она совсем не похожа на ту грозную воинственную даму, которая двумя словами заткнула великого режиссера. — Я могу чем-то помочь? — Если только подмените меня ненадолго? В команде много пожилых людей, они плохо переносят жару. Я бы хотела обследовать их, пока кому-то еще не стало плохо. — Конечно. Без проблем. Что нужно делать? — Обтирайте его влажным прохладным полотенцем. В общем-то все. Если вдруг он начнет бредить, не пугайтесь, это нормально. Положите ему на лоб холодный компресс. Вот мой номер на всякий случай, я зайду ближе к вечеру. — Хорошо. Спасибо. Кэтрин уходит, и ты остаешься с братом один на один. На сердце скребут кошки, тебе страшно, как не было еще ни разу в жизни. Ты боишься за него, хоть умом и понимаешь, что причин для беспокойства нет. Из кучи одежды на полу раздаётся противный писк — звонит мобильник ирландца — ты начинаешь рыться в белье, чтобы выключить звук, и вдруг в руку ложится до дрожи знакомый предмет: твёрдый прохладный полукруг и две грани. Ты извлекаешь его на свет, подносишь к лицу, не веря глазам, достаешь свой из-за пазухи и кладешь их рядом на колени. Они похожи друг на друга, как две капли воды, словно загипнотизированный, ты соединяешь их идеально подходящие друг к другу грани, и твой мозг пронзает яркая вспышка. За окном глубокая ночь, небольшая лампа освещает вашу комнату, ты сидишь на стуле у постели брата. Он бледен, как полотно, ссадины и синяки на лице кажутся черными, кровь на разбитых губах запеклась грубой коркой, вспоротая грудь тяжело поднимается при каждом хриплом вздохе. Ты берёшь здоровой рукой глиняную чашку и подносишь к его губам. — Давай, Кили, ты должен это выпить. Хотя бы пару глотков, — тихонько уговариваешь ты его. Он пьет, открывает мутные, ничего не видящие глаза. — Фили… Фили… — Я здесь. Тише, тише, спи. Ты давно потерял счёт времени и не знаешь, который час, тебя самого ведёт, временами комната плывёт перед глазами, и ты уже пару раз чуть не упал со стула. — Тебе нужно поспать, Фили, — мама вошла совершенно неслышно и ласково погладила тебя по плечу. — Нет, — упрямо мотаешь головой ты. — Я должен быть рядом. Оин велел давать ему отвар как можно чаще. — Ты и так будешь рядом, милый. Твоя постель на два шага дальше этого стула. Но тебе нужен отдых. — Нет, — ты опять мотаешь головой, разгоняя мельтешащие мошки перед глазами. Мама вздыхает и уходит. Вы снова остаетесь вдвоём. Ты постепенно проваливаешься в забытье, не в силах справиться со слабостью и дурнотой, но всякий раз заставляешь себя вернуться обратно. Ты должен позаботиться о брате, должен выходить его, раз уж не сумел уберечь. Когда за окном вместо непроглядной черноты появляется серая предрассветная дымка, в комнату тихо входит Торин. — Ну, как вы тут? — негромко спрашивает он, окидывая внимательным взглядом сначала младшего, потом тебя. — Я нормально, — отвечаешь ты бесцветным голосом, пряча глаза. — А Кили… — приходится глубоко вздохнуть, чтобы подавить рвущийся наружу всхлип. — Оин сказал, он поправится, только нужно время. Он потерял много крови, слишком долго дрался с раной в боку, — всхлип всё-таки прорвался, и ты поспешно опускаешь голову, пряча лицо за длинными волосами. — Это я виноват. Я… Я должен был заставить его уйти сразу после ранения. Я должен был прикрывать его. Я прозевал того ублюдка, что подкрался к нему. Я был слишком занят своим противником. Я… — дядя не дал тебе договорить, просто сгреб в охапку и прижал к груди. Изодранный кафтан и рубаха пропахли гарью, руки сбиты в драке, ты всё-таки выплеснул своё горе, свой страх и боль, отчаянно впиваясь пальцами в пропитанную чужой кровью одежду. — Ты не виноват, Фили. Ты все сделал правильно. Я видел. В бою каждого могут ранить. Ты тоже пострадал. — Это ерунда. Царапина, — киваешь ты на своё перебинтованное плечо, отстраняясь. — Нет, не ерунда. Иди ложись, ты на ногах не стоишь. — Я должен давать ему питье. Оин велел. — Оин велел тебе отдыхать. Не ври, — строго говорит дядя. — Ложись. За Кили присмотрят. — Кто? — Я, конечно. Ваша мать с ног валится, я уже отправил её спать. — Но ты тоже устал, дядя. Мы все не спали последние дни. Это нападение… Ты ведь сражался вместе со всеми, а потом ещё помогал тушить пожар и наверняка кучу всего делал, пока мы тут… — Ваше высочество, не спорьте со своим королём, — грозно говорит он, сдвигая брови. — Я сказал — спать. Или мне приказать тебе? — Не надо, — вздыхаешь ты, делаешь два шага и ложишься на свою постель, даже не раздеваясь. Собственно, рубаху и кафтан ты снял, ещё когда тебе перебинтовывали плечо, тогда же и сапоги скинул. А штаны… Да какая разница?! Ты устраиваешь на подушке гудящую голову и уже сквозь дрему видишь, как дядя укрывает тебя одеялом, ласково проводит по волосам грубой ладонью и садится на стул, чтобы, как когда-то в детстве, охранять ваш сон. Дин очнулся от негромкого бормотания Эйдана: — Фили… Фили… — звал ирландец, глядя на него мутными ореховыми глазами, точь-в-точь как во сне. — Я здесь, братишка. Я здесь, — О'Горман провел влажным полотенцем по лицу Тернера, и тот расслабился, мгновенно затихнув, а Дин вздохнул и понял, что бороться с творящимся вокруг безумием — все равно, что бороться с ветряными мельницами. Проще просто принять и признать. Хотя бы в отношении брата. Эйдан. Кили. Братишка. На душе сразу стало теплее и легче.

***

Ричард мужественно занимался полезными и важными делами весь остаток дня, нервно косясь на трейлер Тернера всякий раз, как проходил мимо. Он даже выпил снотворного и поспал пару часов после обеда, когда от жары все расползлись по своим норам, но по пробуждении легче не стало. Пойманная по случаю Кэтрин бодро сообщила, что больной в полном порядке, пока еще не пришел в себя, но температура нормальная, за ним присматривает О'Горман, и вообще парень здоров, как лось, выспится и будет как огурчик. Армитейдж поблагодарил за информацию, заверил врача, что сам он в полном порядке, и пошел дальше изображать бурную деятельность. К десяти вечера сил на эту самую деятельность не осталось ни моральных, ни физических, и, наплевав на то, что о нем подумает О'Горман, британец пошел к младшему. На тихий стук в дверь никто не отозвался. Ричард подергал — не заперто. Внутри горел неяркий свет, киви дремал на стуле, сжимая в руках полотенце, Эйдан мерно сопел на кровати. — Дин, Дин, — потрепал он за плечо горе-сиделку, тот вздрогнул и вскинулся. — А? Что? Фух, это ты, Рич! Ты чего? — Зашел узнать, как Эйд. — Нормально. Час назад пришел в себя, выдул почти литр воды и снова отрубился. — А ты чего к себе не идешь? — Да, присел на минутку, и задремал. Ричард слегка улыбнулся, заметив, как едва уловимо изменился тон Дина, когда он говорил о друге. Память медленно, но верно пробуждалась, заставляя признавать то, что логическому объяснению не поддавалось. — Иди отдыхай. — Я обещал Кэтрин, что присмотрю за ним. — Иди. Иди. Нас подняли еще до рассвета, а сейчас уже ночь. Я уйду, и ты опять вырубишься прямо на стуле. Иди! Я посижу с ним. — Ты уверен? — Да. Иди уже! — Ладно, — Дин неуверенно улыбнулся, вручил британцу почти сухое полотенце и ушел, зная, что оставил брата в надежных руках. Армитейдж намочил полотенце, обтер им пациента и устроился на стуле. На сердце стало поспокойнее. Все будет хорошо. Это не страшно. Это не как тогда… Он ездил в Железные Холмы договариваться с Даином насчет поставок железа, а главным образом, подписать военный союз. Рыжий лис часто и много намекал, что союз неплохо бы скрепить помимо подписей и более прочными узами, в Железных Холмах были аж четыре незамужние принцессы. Но Торин к намекам остался глух. Не до свадеб сейчас, самому бы концы с концами свести, да семью поднять. Семья… Сестра и племянники. На обратном пути ты едва не загнал пони, спеша домой. Сердце рвалось и металось в груди. Как выяснилось, не зря. В доме было душно натоплено, несмотря на погожий летний день, а еще было подозрительно тихо. Увидев тебя в дверях, сестра, не говоря ни слова, кинулась на шею, и зарыдала. — Торин, наконец-то! — Что? Что случилось, Дис? Что-то с мальчиками? — спрашиваешь ты взволнованно, заглядывая в ее заплаканные глаза в обрамлении черных кругов. — Кили заболел, — всхлипывает она. — Что с ним? — сердце сжалось от страха за младшего. Мальчишка ведь совсем, еще и пятнадцати нет. — Не знаю. Оин не говорит, только хмурится, бормочет что-то, не отходит от него ни на шаг и никого туда не пускает. Даже нас с Фили. — А Фили где сейчас? — У Балина, на занятиях. — Давно он заболел? — спрашиваешь ты, скидывая уличную одежду и умываясь. — Шесть дней. Ты взлетаешь на второй этаж и замираешь, боясь войти и узнать ответы на свои вопросы. Оин не будет молчать просто так. Значит, дело плохо. Ты заходишь в комнату мальчиков, старый лекарь оборачивается, склоняется в почтительном поклоне. — Здравствуйте, ваше величество. Ты морщишься, как от зубной боли: — Оин, перестань, во имя Махала! Какое величество?! Что с Кили? За твоей спиной маячит Дис, лекарь замечает ее и не решается говорить. — Оин! — ты требовательно хмуришь брови. — Оспа, — тихо выносит он приговор. Ты в ужасе выдыхаешь, падая на кровать старшего, но вовремя спохватываешься и выталкиваешь из комнаты Дис, захлопнув дверь перед ее носом. — Дис, пусть Фили поживет у Балина, пока Кили не поправится, — приказываешь ты через закрытую дверь. — Торин, тебе тоже нельзя тут оставаться. Болезнь может распространиться, если ты постоянно будешь ходить туда-сюда. — Кто тебе сказал, что я буду куда-то ходить? — ты удивленно вскидываешь бровь. — Я выйду отсюда, только когда все закончится. Лекарь хочет что-то возразить, но вовремя вспоминает, кто перед ним, а потому пожимает плечами и продолжает свою работу. Ты не ешь, мало спишь, помогаешь всем, чем можешь и молишься. Каждую секунду, каждое мгновение ты молишь Махала о милости. Ты молишь его пощадить свое дитя, и спустя неделю твои молитвы были услышаны: Кили стало лучше. Но страх и ужас тех дней и ночей ты не забудешь никогда. — Дядя? — Эйдан удивленно смотрит на тебя, открыв глаза. — Ну, привет! Выспался? — Сколько время? — спрашивает он хриплым со сна голосом. — Три часа ночи. — А что ты тут…? Где Дин? — Я его спать отправил. — Он меня вспомнил, — радостно улыбается младший, пытаясь встать, но его слегка шатает, и ты поддерживаешь его за плечи. — Он мне колыбельную пел. Думал, я без сознания. Ту самую, как в детстве. — Вот видишь. Все хорошо. Я же говорил, что все будет хорошо, — улыбаешься ты в ответ, думая, какая светлая улыбка у этого великовозрастного дитя. — Он и тебя вспомнит. — Вспомнит, — эхом отзываешься ты, думая про себя, что, конечно, хотелось бы, но не обязательно. Лишь бы оба были живы, здоровы и рядом.

***

Вы вернулись на студию, жизнь вошла в ставший таким привычным ритм, пока однажды утром все снова не летит к чертям. Ты мечешься по студии под проливным дождем, но все безуспешно. Ричарда нигде нет! Его не было на завтраке, на утренней читке, в спортзале, даже на обеде! И это странно. Ты обежал всю студию, много раз ломился к нему трейлер, но все тщетно. И вот теперь ты идешь под проливным дожем, как будто не замечая, что промок до нитки. И хочется выть на луну, несмотря на то, что до ночи еще далеко. Куда он делся? Куда? Телефон британца недоступен, и ты оставил на нем уже штук десять разного рода сообщений. К гримерам ты входишь мокрый как мышь, обводишь комнату взглядом и понимаешь, что и тут Армитейджа нет. — Тернер, ты охренел?! Где тебя носит? Я уже устал всем вокруг лапшу на уши вешать! — раздраженно шипит Дин, вталкивая тебя внутрь и фактически швыряя в кресло. — Его нет, — устало говоришь ты, стягивая липкую футболку. — Кого нет?! — удивленно и зло переспрашивает он, вытирая твою мокрую голову полотенцем и изо всех сил сдерживаясь, чтобы не оторвать ее при этом. — Рича. Я всю студию обошел, весь телефон оборвал, а его нет, — всхлипываешь ты из-под пушистой ткани. — Эйдан, ты в своем уме?! Ты хоть иногда с небес на землю спускаешься?! — вздыхает О'Горман. — Он уехал. — Куда уехал? — ты обалдело хлопаешь глазами, понимая, что очевидно, пропустил что-то важное. — На съемки. Эйд, ты вроде тут самый молодой, а уже при склерозе. У Ричарда съемки на другом проекте, он на две недели улетел в Лондон. Он еще в понедельник всех предупредил, а с Питером у них это оговорено в контракте. — А чего он тогда трубку не берет? Дин закатывает глаза и сует тебе в руки безумно горячую чашку чая. — Потому что он еще в самолете! У него рейс в три часа ночи. Он еще тупо не прилетел в Лондон! Ты облегченно выдыхаешь и расслабляешься, откидываясь на спинку кресла в ожидании своей очереди на грим. — О! Явился, наконец-то! — в гримерку заглянул Серкис. — Тернер, у тебя съемки через полчаса. — Я помню, Энди. Сейчас все будет, — ты делаешь самое виноватое лицо, на какое только способен, и начинаешь одеваться. — Слушай, что это был за цирк?! — накидывается на тебя О'Горман. — Ты совсем обалдел?! Это что за истерики с беганием по всей студии?! Ты меня спросить не мог?! Какого хрена я должен выкручиваться и отмазывать тебя перед половиной студии?! Что за детский сад, Эйд?! — Я просто волновался. — Волновался?! — в голос кричит Дин, и вся гримерка замирает, потому что орущий О'Горман — это что-то из области фантастики. — Мать твою! Он взрослый человек! Он в состоянии сам о себе позаботиться! И он, чтоб ты понимал, не обязан перед тобой отчитываться! — Это тебе, может быть, пофиг и насрать, что с ним, и как он! А мне — нет! Я слишком долго искал вас. И я тупо рехнусь, если с кем-то из вас снова что-то случится! Тебе такое в голову не приходило?! — ты орешь в ответ, и даже не замечаешь, что рядом откуда-то появляется Грэм, уже в костюме. — Молчать! — рычит он, потом берет Дина и тащит к выходу, на ходу успокаивая. — Ну, чего ты разошелся? В первый раз, что ли? — Нет, ну всему есть предел. Полдня! Я полдня прикрывал этого дебила, а он, оказывается, Рича искал! Нет, Грэм, ты оцени! Вся студия в курсе, что Армитейдж улетел в Лондон, а этот придурок конченый его ищет! — Ну, тише. Тише! Он переживает. Ты же знаешь, как он над вами обоими трясется. — Знаю, — недовольно ворчит Дин в ответ, кидает на тебя все еще колючий, но уже слегка виноватый взгляд, и уходит за МакТаввишем, а ты продолжаешь одеваться, стараясь не думать о том, что ближайшую неделю вся студия будет обсуждать вашу ссору в деталях, и сколько еще всего к ней насочиняют. С Ричем все порядке. Через две недели он вернется. Он же обещал, что будет на твоем дне рождения, а он всегда возвращался к этому дню. Пламя лампы горит ровно и почти не колышется. В вечерних сумерках труднее разглядеть лица сидящих за столом, и все же ты видишь сдвинутые к переносице густые брови Двалина и его огромные сжатые кулаки на столе. На лице Балина читается глубокая печаль и сожаление. Мама смотрит прямо и твердо, у нее сухие глаза, и только сжатые в тонкую полоску губы выдают волнение. Фили сцепил руки в замок и, кажется, весь превратился в камень, он не отрывает взгляда от плотно сжатых пальцев и будто даже не дышит. — Сегодня прискакал гонец от Даина, — наконец, прерывает затянувшееся молчание Балин. — Гномы Железных Холмов нашли остатки каравана на дне ущелья на выходе в долину Трех Рек. Судя по трупам, они пролежали там около месяца или двух. Опознать их уже невозможно. Двалин тяжело сглатывает, но по-прежнему молчит, мать глубоко вздыхает, Фили не издает ни звука, даже не шевелится, упорно глядя на руки на столе. — А дядя? Они нашли его? — не выдерживаешь ты, хоть и понимаешь в глубине души, что твой вопрос наивен. — Никаких следов Торина не обнаружено. Они прочесали весь тракт и все окрестности ущелья — ничего, — мудрый гном старается говорить как можно спокойнее, но видно, что каждое слово ему дается нелегко. — Если до Дня Дурина от Торина не будет никаких вестей, нам придется объявить о его кончине и короновать наследника. Фили вздрогнул при этих словах, но глаз не поднял и по-прежнему не сказал ни слова. — Нет! Этого не может быть! Это ошибка! Он жив! Балин, я знаю, он жив! — ты не можешь поверить, что они так легко сдались, так легко отказались от него. — Кили, успокойся, — пытается привести тебя в чувство мать. — Кому вы поверили? Гномам Даина?! Не он ли отверг нас, когда мы просили его о помощи?! Ты сам рассказывал нам это, Балин. — Да, Кили, ты прав, но с годами все меняется. Сейчас Даин наш союзник, гномы Синих Гор много лет сдерживают орков, не пуская их к его границам. Железностопу нет резона ссориться с родом Дурина, тем более, бросать в беде. Если бы Торин был жив, за это время он бы дал о себе знать. Но вестей от короля нет уже несколько месяцев. Он не добрался до Железных Холмов и не вернулся в Эредд Луин. Как мне ни больно это говорить, но мы должны смотреть правде в лицо. Торин погиб. — Нет!!! — отчаянно кричишь ты, вскакиваешь с места и начинаешь метаться по маленькой кухне. — Он обещал! Он обещал, что вернется к моему дню рождения. Он сказал, что подарит мне новый лук, который заказал у какого-то мастера. Он обещал! — Кили, не будь ребенком! — с укором говорит мать. Ты переводишь полные слез глаза с мудрого советника на отважного воина, потом на мать. Они все отводят глаза. Брат замер каменным изваянием. — До Дня Дурина еще почти месяц, — говорит он чужим глухим голосом. — Да, — кивает Балин. Наконец, Фили поднимает глаза, и ты мечтаешь провалиться сквозь землю, потому что понимаешь, что надежды нет. Он тоже верит посланнику Даина. — Месяц. Ни днем раньше, — тихо говорит Фили, глядя по очереди на двух своих учителей. — Да, ваше высочество, — снова кивает мудрый гном, но это уже совсем другой поклон, в нем скрыто почтение к своему будущему государю. Фили дергается, как от пощечины. — Не надо, Балин, — с болью в голосе просит он, встает и молча выходит, ни на кого не глядя. Ты хочешь пойти за ним, но ладонь матери вовремя перехватывает твое запястье: — Оставь его, Кили. Ему нужно побыть одному. На кухне снова воцаряется гнетущая тишина. Ты меряешь ее шагами, отчаянно терзаясь сомнениями, но потом все же решаешься. — Нет, я так не могу, — мотаешь ты головой, потом смотришь на бывалого воина. — Ты пойдешь со мной, Двалин? Он довольно ухмыляется и встает со своего места: — Конечно, мой принц. — Куда вы? — мать взволнованно смотрит на тебя. — За нашим королем, — отвечаешь ты. — Он жив. Я знаю это. Мы вернем его. — Кили! — только и может воскликнуть она, но вы уже уходите. Ночь выдалась холодной и ветреной, у реки зябко, но ты знаешь, что найдешь брата именно там. Он сидит на поваленном дереве у кромки воды и смотрит в ее бурные черные воды немигающим взглядом. — Фили, — робко зовешь ты, подходя ближе. Он медленно поворачивает голову, в глазах застыла никому не высказанная боль. — А… Это ты, Кили… — Я уезжаю, Фили, — виновато говоришь ты, подходя ближе. Он грустно улыбается одними уголками губ: — Что ж, по крайней мере, ты имеешь на это право, — горько говорит брат. — Я — нет. Ты вернешься? — Конечно! Я еду с Двалином. Мы… Я вернусь до Дня Дурина. Обещаю! — ты хочешь пообещать еще кое-что, но надежда слишком мала и призрачна, вы понимаете это оба, и ты просто добавляешь. — Я успею. Он согласно качает головой, встает и обнимает тебя на прощание: — Удачи! Я буду молить Махала, чтобы ты оказался прав. Ты зажмуриваешься, утыкаясь ему в плечо и тихо шепчешь: — Все будет хорошо. Держись. Вы спускаетесь по веревкам на дно ущелья, где нашел свою смерть ушедший несколько месяцев назад караван. Там полно обглоданных трупов гномов и пони, сквозь ужас и тошноту ты вглядываешься в объеденные зверьем останки и едва не падаешь замертво, узнав дядино седло возле почти полностью обглоданного скелета пони. — Это его седло, — хрипло говоришь ты подошедшему Двалину. Тот наклоняется и подтверждает твои слова. — Да, это был его пони. Но его останков я не видел. — Может, мы просто плохо искали? — Нет. Я осмотрел все. Его здесь нет, — уверенно заявляет сын Фундина. — Но где он тогда? — Если бы твой караван разграбили, всех перебили, а тебя самого, скажем, ранили… Куда бы ты пошел? — спрашивает бывалый воин с хитрой ухмылкой. — К лекарю, — не задумываясь отвечаешь ты. — А где ближайший лекарь? — В городе или селении. — Верно! — в его глазах азарт и надежда. — Здесь неподалеку два человеческих города и одно небольшое селение. И я буду не я, если наш король не в одном из них. — Но гномы Даина… — Гномы Даина не знают твоего дядю. Этот упертый мул выживет там, где подохнут последние орки. — А если я ему скажи про мула? — хитро улыбаешься ты, хватаясь за веревку, чтобы лезть наверх. — А то он не знает! Вы начинаете свои поиски с маленького селения. — Добрый день! — грозно произносит суровый гном, подходя к стойке трактира, ты тенью следуешь за ним. — У вас в поселке есть лекарь? — Добрый день! — вежливо откликается трактирщик. — Есть, но он сейчас вряд ли вам чем-то поможет, — красноречивый кивок в сторону храпящего под столом мужчины, и все сразу становится ясно. Двалин недовольно кривит губы. — А гномы? — влезаешь в разговор ты. — Что? — удивляется трактирщик. — Ну, гномы в вашем селении есть? — неуверенно уточняешь ты. — Есть один оружейник. Он живет на отшибе, у реки. Вы радостно переглядываетесь, Двалин кидает монету на стойку, и вот вы уже идете к дому своего сородича. Двалин стучит в добротную дубовую дверь, вам долго не открывают, потом, наконец, на пороге появляется гном. — Чем могу помочь? — спрашивает он, окидывая взглядом вас обоих, но тут твое сердце пропускает удар, а потом пускает в радостный галоп, потому что на крючке у двери висит знакомый тулуп. Не в силах справиться с собой, ты толкаешь хозяина и влетаешь внутрь, из дальней горницы слышится стон, ты несешься туда и падаешь на колени у кровати, на которой лежит ОН. Бледный, осунувшийся, похудевший, но живой. Ты обнимаешь его и слезы радости и облегчения текут на его грубую холщовую рубаху. — Дядя! Он медленно открывает глаза: — Кили?! Ты что тут делаешь? — удивленно восклицает он хриплым слабым голосом. — Мы нашли тебя! Нашли! — радостно выдыхаешь ты, размазывая слезы по щекам. Он переводит взгляд на дверь, где уже стоит, довольно ухмыляясь, Двалин, а за его спиной маячит взволнованный хозяин. — Ну, здравствуйте, ваше величество, — без всякого почтения произносит сын Фундина. — Двалин, — ворчит в ответ раненный король. — Почему так долго? Я уже месяц тут валяюсь! — Ты письма слать не пробовал? Говорят, помогает в поисках пропавших королей. — Я только три дня назад пришел в себя, — и тебе чудятся нотки оправдания в его ответе. — Балин уже коронацию готовит, — как бы между делом сообщает Двалин. Торин охает, тут же морщится, хватается за бок, пережидает боль и говорит: — Нужна повозка. И срочно. Фили… О, Махал, помоги ему! — Сделаем, — подает голос хозяин. — Все сделаем, ваше величество. — Спасибо, — кивает король. На центральной площади Эредд Луин собрались все жители. В центре возвели нечто вроде сцены, на которой сейчас стояли все члены Совета во главе с Балином и молодой наследник. Он бледен, губы плотно сжаты, на его руку опирается одетая в траур принцесса Дис. Все и так понимают, зачем и для чего собрались здесь, но все же почтительно ожидают начала церемонии. — Сегодня мы вынуждены объявить, — начал Балин, но его прервал громоподобный голос брата. — …о возвращении вашего короля. Все взгляды устремиляются к въехавшей на площадь повозке, в которой полулежит Торин Дубощит, рядом верхом на пони едут Кили и Двалин. Ты видишь, как брат облегченно прикрывает глаза и чуть качается, тяжело сглатывая, а потом открывает их, по его щекам текут слезы, он переводит взгляд с тебя на дядю, и только правила приличия останавливают его, чтобы не побежать к вам. Несколько следующих дней все Синие Горы живут одной счастливой новостью — король вернулся. И только брат заперся в комнате и практически не выходит оттуда. — Где Фили? — спрашивает Торин, когда по прошествии трех дней старший племянник так и не заглянул к нему. — У себя, — отвечаешь ты, поправляя ему подушки. — Почему не заходит? — Ему стыдно. — Что? — не верит своим ушам дядя. — О, Махал! Чего ему стыдиться? — Он считает себя виноватым, что поверил гонцу Даина, поддался на уговоры Балина и сразу согласился на коронацию, а не поехал искать тебя со мной, — объясняешь ты. — Он так переживает. Поговори с ним. Мама рассказывала, что он весь последний месяц ходил, как каменный, старался лишний раз на улицу не выходить. — Тащи его сюда. Сейчас же! — велит дядя, и через пару минут ты уже вталкиваешь в его комнату брата. Он смотрит в пол и не смеет поднять глаза, пальцы нервно теребят пряжку ремня. — Я пойду воды натаскаю, — бормочешь ты, собираясь исчезнуть. — Кили, останься. Мне нужно поговорить с вами обоими, — просит Торин, и ты заходишь внутрь, закрывая дверь. — Фили, Кили, вы — мои наследники. И однажды, ты, Фили станешь королем. — Дядя! — брат мотает головой, умоляя не бередить и без того ноющую рану. — Вы должны быть готовы к этому, и вы должны понимать, что народ не может без лидера, без своего короля. Балин все сделал правильно, и ты, Фили, тоже. — Нет, я не хотел… Я не должен был соглашаться. Ведь ты жив! Как я мог?! — Фили! Ты не мог этого знать, — строго и четко вдалбливает в него дядя. — Я должен был поехать вместе с Двалином и Кили. Я должен был искать тебя, — он не решается посмотреть в глаза своему королю, блуждает взглядом по комнате, ища укрытия и защиты от стыда. — Нет, ты должен был управлять своим народом. И делал это, насколько я знаю, очень неплохо. А вот Кили как раз мог поехать на поиски и поехал. Тебе не в чем винить себя, Фили. Нечего стыдиться. Вы оба вели себя достойно. Я горжусь вами, — говорит Торин с теплотой во взгляде, и брат успокаивается, понимает, что его никто ни в чем не винит, и позволяет себе робкую улыбку в ответ. Дядя раскрывает объятия, и прижимает вас к себе. Он вернулся. — Кили, там в шкафу кое-что есть для тебя, открой, — велит Торин, когда вы все немного успокаиваетесь. Ты открываешь и видишь новенький лук и полный колчан стрел к нему. Ты достаешь подарок и не находишь слов, понимая, насколько он великолепен. Тебе не терпится опробовать его в деле. — Спасибо, дядя! — восхищенно выдыхаешь ты. — С Днем Рождения! — улыбаются они оба в ответ. После памятной ссоры в гримерке Эйдан и Дин не разговаривали около недели. Но если О'Горман вел себя при этом почти как взрослый мужчина, то есть соблюдал правила приличия и изо всех сил старался, чтобы это не отразилось на работе, то Тернер был похож на обиженного подростка. Он демонстративно вставал и уходил, стоило Дину войти в помещение, замолкал и отворачивался, если тот проходил мимо, и вообще всячески демонстрировал свою обиду. Новозеландец оставался невозмутим, как танк, и усиленно делал вид, что ничего особенного не происходит. Каст мужественно терпел все это безобразие около недели, надеясь, что вот сейчас оба включат мозги и прекратят надоевшую всем игру в молчанку. Когда к выходным этого не произошло, Грэм сгреб в охапку обоих, прихватив с собой еще человек десять в качестве группы поддержки, и потащил в ближайший бар пить мировую. Они сломались после шестого стакана пива на воплях уже изрядно нетрезвого Блума, что эльфийские принцы круче наследников Дурина. Пришлось отстаивать честь семьи за бильярдным столом. Эйдан обыграл Орландо, Дин — Ли Пейса, после чего обнялись на радостях и станцевали победный кан-кан. Вернувшемуся неделю спустя Армитейджу, естественно, в красках доложили о художествах племянничков, тот поухмылялся в ответ, посмотрел запись кан-кана и ничего не сказал. Не подрались мальчишки — уже хорошо. А это все — ерунда, мелочь.

***

Дин закончил переодеваться после съемок, окинул себя в зеркале взглядом с ног до головы, остался вполне удовлетворен своим видом и уже хотел идти, когда его взгляд зацепился за что-то. Он присмотрелся — на крючке для одежды висел уже знакомый камень на кожаном шнурке. Машинально проверив, что его собственный амулет под футболкой, О'Горман тяжело вздохнул, сунул второй кристалл в карман джинсовки и пошел искать Тернера. Ну, кто еще мог потерять его? Ирландец нашелся в кафе в компании Ричарда и Грэма, все трое активно уплетали ужин и радостно замахали Дину, едва он вошел, приглашая присоединиться. — Держи, растеряха, — усмехнулся киви, кладя на поднос перед Эйданом кулон. Тот тронул грудь под футболкой и удивленно поднял глаза: — А это не мой. — Как не твой? Оба принца вытащили из-под футболок абсолютно одинаковые кулоны, посмотрели сначала на них, потом друг на друга, потом на третий кулон на столе и только потом на Ричарда, который тоже полез под футболку, но ничего там не нашел. — Похоже, это мой. Спасибо, Дин, — вежливо сказал британец, поспешно надевая кожаный шнурок на шею и пряча камень на груди. Воцарилось неловкое молчание. Все четверо настороженно смотрели друг на друга, но заговорить никто не решался. Наконец, О'Горман не выдержал: — Слушайте, мужики, может, хватит изображать, что ничего не происходит? — спросил он, оседлав свободный стул и по очереди одаривая каждого взглядом, который твердостью мог поспорить с тем самым камушком. — У нас у всех троих одинаковые кулоны. И готов поклясться, всех вас после обретения этого сокровища стали посещать странные видения, воспоминания — называйте, как хотите. Кстати, вы как свои получили? Мне вот мой Грэм дал. Так ведь, Грэм? — Так, — невозмутимо кивнул шотландец, а потом решительно добавил. — Собирайтесь, поехали. — Куда? — спросили все трое хором. — Туда, где вы получите ответы на все ваши вопросы. Поехали, — МакТаввиш встал и решительно направился к выходу. Наследники Дурина переглянулись и последовали за ним. Кажется, пришло время узнать, наконец, что все это значит.