Mercy, and I'm frail in the kill by submission

Ей больно. Она не кричит, лишь всхлипывает и пытается не подавиться рыданиями. Дженсен зол, он всё ещё не отпустил ту темноту, что мягко растеклась по его венам обжигающей лавой. Он до сих пор там, на съёмочной площадке, так и не услышал команду режиссёра: «Стоп, снято!». Данниль впивается короткими ногтями в собственные ладони и отворачивается от мужа: она не хочет смотреть на него, видеть вместо родного лица ожесточённую маску, на которой глаза выделяются больше всего: они обычные, человеческие, абсолютно не похожие на чёрные демонические, но... они чужие, злые, отстранённые. Поэтому женщина жмурится, сильнее сжимает веки и старается не замечать горячих слёз, текущих по щекам, боли, медленно струящейся по телу жидким огнём, совсем не похожим на то, что заполняет вены Дженсена. — Сука, — выдыхает Дженсен, одной рукой удерживая запястья жены, а второй приподнимая и отводя правую ногу в сторону. — Чёрт, узкая такая, хорошо восстановилась после родов! Упоминание дочери, которая спит едва ли не в соседней спальне, выбивает Данниль из колеи сильнее, чем она предполагает. Она хорошо знает, насколько Дженсен может быть жесток и циничен, но никогда прежде он не направлял свой гнев и ярость на неё саму. Поэтому сейчас физическая боль меркнет по сравнению с моральной: осознание, что муж, не найдя в себе силы вернуться в реальность, насилует её, мать своего ребёнка, ранит сильнее, чем ощущение разрывающего члена Дженсена. Да, она пытается сосредоточиться на эмоциях, отвлечься от происходящего, но получается плохо. Данниль перестала вырываться и сопротивляться после грубой и унизительной пощёчины, которой наградил её Дженсен раскрытой ладонью, без всякой жалости и контроля силы. Щека горит и ноет, но Данниль надеется, что синяка не будет, что не останется следов от помутнения Дженсена хотя бы на лице. — Посмотри на меня, — а вот теперь Дженсен рычит, сжимая пальцы на подбородке, он вошёл в раж, он ловит эндорфиновый кайф от подступающего оргазма, — посмотри на меня, Данниль! Она подчиняется, открывает покрасневшие от слёз глаза и смотрит, не отрываясь. Данниль не видит никого даже отдалённо похожего на мужа. Этот человек — незнакомец, она видела его на экране, она знает его под именем Дин, но она не хочет видеть его ни сейчас, ни когда-нибудь ещё. Дженсен улыбается, больно прихватывает зубами нижнюю губу жены и прокусывает, делая глубокие толчки, подводящие его к оргазму. Но кончает он только после того, как слизывает с вспухшей ранки кровь Данниль. После этого Дженсен просто падает рядом и отключается — сразу, будто кнопку какую нажали. А Данниль не может, её колотит, буквально изнутри выворачивает отвращением, страхом и болью. Женщина идёт в ванную, не одеваясь — не хочет лишний раз напрягать руки, которые испещрены синяками и царапинами. Она уже не плачет, кажется, всё вышло там, в спальне, когда Дженсен мучил её, заставлял страдать и наслаждался каждым всхлипом. Горячая, обжигающая вода льётся сверху сплошным потоком, но Данниль не чувствует этого: кожа и без прикосновений как будто пульсирует жаром и болью. Сколько она безвольно стоит под душем, Данниль не знает, не хочет знать. Ей не заснуть ни этой ночью, ни в следующие несколько дней. Когда Дженсен просит у неё прощения, она истерически смеётся. — Я люблю тебя, сукин ты сын, а не того парня из «Сверхъестественного». Так что будь добр оставлять его в Ванкувере, потому что мне хватило близкого контакта с Дином Винчестером. Сидя у неё в ногах, Дженсен целует острые колени и как заклинание повторяет: «Больше никогда, Данни, обещаю».