The black wind howls

Она вытянула руку в его сторону – холод. Ни его тени, ни его тела, ни его тепла, ладонь ощущает лишь прохладу простыни, множество складок ткани, каждая из которых родилась во время непокорной ночи свидания двух слишком одиноких людей. Прядь волос, спавшая на лицо, колышется от здорового ровного дыхания, едва щекочет верхнюю губу, которую так давно не щекотали томные поцелуи: сегодняшняя встреча, как и все прошлые ей лишь подделка, заменитель, фокус, что должен заставить верить в то, что они оба доверяют кому-то кроме самих себя. Сгибая ногу, она прогоняет с себя покров одеяла, обнажая свою женственную сексуальную фигуру – разве замечал ли он вслух комплиментом хоть раз о том, как сладка её грудь, как нежна её кожа, об усладе тела? Нет, молчала и она, не выделяла голосом его достоинства, не играла ласковым словом. Они не любили друг друга, не внушали себе любовь, но каждый раз они собирались вместе, объединённые одним секретом, одной негласной болью, в которой не сознаешься никому. Он всегда просыпался раньше неё, единственный, кто просыпался раньше неё – а засыпал ли? - Талон, я знаю, что ты ещё не ушёл. – Слишком дерзким для расположившейся на кровати любовницы, в жестах которой скользила леность и утреннее блаженство, почти выкрикнула Катарина. Мужественная, колкая, импульсивная Катарина. Мужской силуэт выглянул из прохода в другие комнаты, обладатель которого интуитивно держался против солнца, укрывался меньшим отсутствием света. Саркастичный, холодный, уверенный Талон. Словно оперение ворона, его плащ тянулся к низу несколькими концами, окаймлёнными острыми наконечниками – он уже собрался. - Забыл сказать: это больше не моя квартира, девочка, я переезжаю. – Заявление, лишённое всякого вступления, смысл которого слишком тесно переплетается с несерьёзным отношением, но настроение голоса морозное и уверенное почти скрывают иронию. Переезжать из дома, никогда тебе не принадлежащего. – Мне не следует оставаться в этом квартале города после последнего задания. – Врывается в беседу истина, прогоняя игру. Между двумя собеседниками было не так много тем, что они решались открыть друг другу, слова об очередном новом крове чуть менее популярны, чем слова о пылком нраве Катарины или фраз о её отце, смешанных с многозначительными взглядами и языком чувств. - Снова? – Её играющий голос контрастирует с уверенным баритоном мужчины. Темперамент не бросает вызов после его вульгарного обращения, оставляет автору фору. Рыжая бровь изгибается в интонации над зелёным глазом – почти жеманная эмоция с тем, кому можно было бы верить. - Да. – С любым другим он бы проигнорировал столь очевидный вопрос, заданный лишь для того, чтобы не потерять нить из слов. – Однако можешь не волноваться, моя новая квартира будет возле ресторана или кафе, с большой кладовой и множеством посуды. Она улыбнулась. Не столько его замечанию о её привычке вкусно и много поесть, сколько его удачной попытке чуть растопить лёд беседы, самому оставаясь при этом подобным айсбергу. - Ты хочешь сказать, что я много ем? – В вопросе соблазняющий вызов. - Не то, чтобы я жаловался, будучи гостеприимным хозяином… - Сказанное убийцей по прежнему смежен с морозом, но в словах кроется продолжение её игры. И тут же оппонент нарушает правила, заключает марафон, подводит обстоятельства к финишу: - В ближайшую неделю ты покидаешь Ноксус? – Талон серьёзен, действительность смешивается с ним. - Нет. – Прищур придаёт её взгляду хищное настроение, высказывает её подлинное начало. - Держись поближе к Свейну. – Заключает мужчина и с многозначительным кивком – дань прощанию, разворачивается к выходу. Отсутствует драма. Катарина не спрашивает причину его вывода: если он не дал ответ сразу, она не получит его позже. Талон не навязывает совет: взращенная гордыня и упрямство не позволяют Катарине отнестись к финалу слов убийцы с вниманием, но голос разума не выветривает услышанное. Она поворачивает голову в сторону – независимая и непокорная. Он пропадает в выходе – увлечённый, преследующий своих демонов.