Syncope

Ее зовут Ванда. Ей сто двадцать лет, и она устала умирать. Но по-другому нельзя. Уже никак. В первый раз она встречает Пьетро, когда ей исполняется ровно одна минута. Естественно, она не может помнить этого, даже если очень и хотелось бы, но это факт. Она — крошечная девочка, с голубыми глазами, как у всех новорожденных, весом в два килограмма и тридцать граммов, завернутая в темно-красную пеленку, улыбается во весь свой беззубый ротик и тянется рукой к Пьетро. Он ее брат. Близнец. Появившийся на десять минут раньше. Где-то в этот самый момент в меж-реальности между ними протягиваются тонкие невидимые нити, связывающие тех, кто должен быть вместе, они спутываются, но верно стягивают крохотные ручки, хотя, как мы можем догадаться, все дело в Ванде, раз она главная героиня этого произведения. И именно из ее запястья и тянутся эти нити, темно-красные, похожие на продолжения артерий. Однажды точно такие нити, только уже видимые, снова протянутся из ее рук. Но пока что она об этом не знает. Когда Ванде исполняется год, она все еще остается примерной и тихой девочкой. Как мышка. Она не кричит и не плачет. Ее никогда не мучают режущиеся зубки или колики в животе. Единственное, что привлекает ее внимание, это движение в соседней с ней колыбельке. Через деревянные планки она видит своего брата — его волосы уже начинают темнеть, а вот цвет глаз, наоборот, светлеет — и улыбается. В пять лет она похожа на маленькую обезьянку и постоянно виснет на брате. Они гуляют только вдвоем, не допуская в свой круг кого-то постороннего — ни других детей, ни взрослых. Они придумывают свой язык и общаются только на нем. Родители тревожно переглядываются, но молчат — в семействе Максимофф никогда до этого не было близнецов, и им остается только разводить руками, надеясь, что однажды это пройдет. Это проходит. Не само собой. Однажды ночью Пьетро говорит Ванде, что любит ее. Он вряд ли осознает всю силу этого слова, пока что, но даже для пятилетнего ребенка он удивительно серьезен, когда шепчет Ванде, что она должна вести себя по-другому, если хочет, чтобы все думали, что все хорошо. Он шепчет Ванде, что все однажды изменится, и им больше не придется притворяться. Ванда знает это не меньше его. Больше близнецы не разговаривают на одном только им понятном языке, да и вообще со стороны кажутся очень милыми детишками, играя с погодками в салочки. Родители облегченно вздыхают, они счастливы. Они счастливы еще пять лет, пока чудовищно-сильный удар бомбы не убивает их, когда та падает в их дом. Маленькие Пьетро и Ванда в обнимку сидят под кроватью, и брат прикрывает ладонью глаза своей сестре — он не хочет, чтобы она видела кровь, яркими и липкими лужицами разлившуюся по полу. И разломанные тела родителей, похожие на куски кукол. Он сам боится и тоже очень хочет закрыть глаза, но должен следить за Вандой, потому что больше всего он боится за нее. Поэтому он смотрит только на нее, спрятавшуюся в его руках как в домике, от запаха крови и гнили его мутит. В трех шагах от них разлагается то, что когда-то было их родителями, но Пьетро напрочь забывает об этом, о родителях, об улыбках и веселых песнях, которые пела ему мать, о сказках, которые читал отец — у него остается только Ванда, и чтобы не сойти с ума, он концентрируется только на ней. В пятнадцать лет в Ванде прорезается злость и бунтарство по отношению к брату, который постоянно следует за ней по пятам как тень, и она пытается сбежать. Один раз. И еще один. И еще, пока не понимает, что это бессмысленно. В пять лет она сказала, что тоже любит его, и с этих пор ничего не поменялось. Она первой целует его, пробуя на вкус, как пробуют что-то незнакомое — осторожно прикусывая скользкую нижнюю губу, накрывая своим ртом, дотрагиваясь языком до его языка — и хотя понимает, что это всего лишь ее брат-близнец, которого она знала всю свою жизнь, все равно не может удержаться от изумления. В этот момент он кажется ей почти незнакомым. Когда Ванда оказывается на рабочем столе у Штрукера, она одна. Ее руки надежно привязаны к поручням кожаными ремнями, и мужчина в медицинской маске вводит ей шприц с раствором прямо в глаз. Игла вонзается с оглушительным хрустом, и Ванда кричит от невыносимой боли. Кажется, череп сейчас лопнет, разорвется на части как переспелая тыква. — Ты выдержишь, — говорит Штрукер, и даже сквозь его маску она все еще может слышать приглушенные слова. — О, я знаю, что ты все выдержишь. Я уже обо всем позаботился, — и он отходит в сторону, а за его спиной на соседней каталке, намертво примотанный, будто пациент психушки, лежит неподвижный Пьетро. — Я всегда знал, на что давить. Он ближе всех для тебя, девочка. Не испытывай судьбу, не дай ему умереть. — Я тоже люблю тебя, Пьет, — поворачивается лицом к брату Ванда и отдается боли. От агонии пылает все тело, будто охваченное пожаром; она дергает за ремни, не дающие ей сбежать, и закусывает губы до крови, пока та не начинает капать на подбородок и больничную рубашку. А затем все растворяется в темноте. Она выдерживает все опыты. Тело, насыщенное чужеродными растворами, больше не может сопротивляться и в конце концов поддается изменениям. Когда Ванда впервые понимает, что умеет читать мысли, она читает именно мысли Пьетро. Даже через стену она слышит его в соседней камере, Пьетро бьется о стены как большая бабочка, неловко, шумно, раскрывая и закрывая невидимые крылья, он летит на незримый свет, который излучает его сестра в соседней камере, и когда он выбивается из сил, Ванда дотрагивается до его сознания, ее губы движутся, но голос слышится только в его голове. Когда они сбегают из тюрьмы, перебив всех охранников и подвесив Штрукера на острые штыри в его собственной лаборатории, Ванда больше не морщится от запаха и вида крови. Теперь та кажется ей отличной разменной монетой взамен полученных страданий. Из рук Ванды, похожие на продолжения артерий, тянутся красноватые нити силы, они опутывают охранников и дробят их кости, и Ванда смеется. Если она стала похожей на монстра, то и вести себя должна соответствующе. Ее успокаивает Пьетро. Он берет ее на руки и уносит как можно дальше от кровавого подземелья, в котором они пробыли больше года. Он не знает слов, которыми можно было бы ее утешить, поэтому делает это по-своему, сдирая одежду и зацеловывая каждый укол на сгибе локтя сестры, зализывая старые ранки и расцарапывая новые, которые только делают их ближе. Когда он двигается в ней, Ванда вспоминает тот самый момент с поцелуем, только теперь Пьетро больше не кажется ей незнакомым. Теперь она чувствует, будто вернулась домой. Туда, куда ей и полагалось попасть. — Я люблю тебя, мой брат, — шепчет она ему на ухо перед тем, как заснуть. — С рождения и навсегда. Они охотятся за Старком, подкинувшим бомбу в их дом, не потому, что жаждут мести, а потому что могут, и когда уже подбираются совсем близко к нему, выстрел откидывает Пьетро, подлетевшего и закрывшего собой сестру как щит, назад, располосовывая грудь. Удар такой сильный, что Ванда падает навзничь, придавленная тяжелым телом брата. Залитая кровью, она лежит еще какое-то время, пока не теряет сознание. Она приходит в себя намного позже, от боли она так и не может выползти из-под его тела, все, что остается — это смотреть в мертвые удивленные глаза. Ванда кричит, пока не срывает горло, — она ненавидит Старков, ненавидит себя, ненавидит этот мир, и тогда реальность начинает меняться. Те самые нити, которые опутали ее с братом — приходят в движение, свиваясь в новую петлю. Во-второй раз она встречается с Пьетро, когда ей исполняется пять, он больше не ее брат, а всего лишь соседский мальчишка, живущий напротив. Он громко кричит и лупит ее лопаткой, когда она вцепливается в него всеми руками и ногами, она так ненавидит это детское тело, и начинает рыдать. К восьми годам его родители решают переехать в другой город, и Ванда закатывает истерики. Она понимает, что больше не увидит его, никогда, она пытается объяснить все своим родителям, хотя эти люди так и остаются для нее чужими, но те принимают это за капризы маленького ребенка. Но Пьетро так никуда и не уезжает. Тем же вечером, когда его семья уже грузит все вещи в нанятой грузовичок, мальчик ступает на проезжую часть, и его сбивает пролетающая мимо машина. Насмерть. Тело маленькой девочки не в состоянии справиться с болью, и Ванда теряет голос, зрение и слух. Оказавшись в кромешной темноте, наедине с самой собой, она захлебывается от горя, и когда из ее рук показываются уже знакомые красные нити, невидимые для остальных, но такие яркие и живые для нее, то радуется, даже когда те захлестываются на ее шее, ломая позвонки и перепрядая новую реальность. В третий раз она снова с Пьетро, и они снова близнецы, все как будто происходит заново, как в первый раз, теперь она больше не боится родителей и их выговоров, по ночам она прокрадывается к Пьетро и спит вместе с ним в одной постели, она до сих пор помнит его поцелуи и запах, но ему только девять, и она тоже заперта в клетке маленького неуклюжего тела. Все, что остается, это сворачиваться клубком в его руках и ждать. Она совсем забывает о десятом дне рожденья, и оно встречает ее тортом, свечами. И бомбой. Она лежит на полу, опрокинутая взрывной волной, из ее тела торчат куски металла, а над ней пригибается Пьетро, закрывающий своим телом как щитом, и из его горла, пробитого насквозь, капает кровь. — Я люблю тебя, Пьет, — она пытается дотянуться до его губ, чтобы поцеловать, хоть и знает, что он уже мертв, но не может, потому что куски покореженного металла прибили ее к полу как здоровенный гвоздь. Просто он оказался быстрее ее. Как всегда. — Я не могу… — давится Ванда слезами, а в горле пузырьками лопается кровь, —… тебя отпустить. В этом все дело, думает Ванда, чувствуя, что больше не может пошевелить рукой или ногой. Она просто так сильно любит его, что не может представить жизнь в одиночку. Она проживает десять, двадцать лет одна. Каждый день думает о том, чтобы покончить с этой пустой и бессмысленной жизнью, потому что Пьетро все нет. Когда ей исполняется тридцать, в день своего рождения, она видит его. Видит издалека, потому что не может подойти ближе. В этот раз их разделяет бесконечный колючий забор, отгородивший людей разных рас. Хотя для нее Пьетро всегда остается таким же самым, как и в день его смерти — идеально-красивый и чуточку печальный. Люди по ту сторону умирают от лихорадки, и Ванда в который раз заходится от крика, когда смотрит на его лицо в кровавых пятнах. Она знает, что не может ничем помочь — у нее здесь нет ни способности читать разум, ни повелевать им. Поэтому она просто сидит, вцепившись в сетку пальцами, чувствуя ее ржавый запах, и ждет, пока Пьетро не умрет. — Потерпи, мой милый. Мой Пьет, — запах крови окружает ее, забивается в ноздри и лезет в рот, настырный и тошнотворный. В этот раз он умирает медленно. И Ванда вместе с ним. Она встречает его, когда им по пятнадцать, он — ее двоюродный кузен или что-то вроде, и она оказывается в его доме только потому, что ее родители должны срочно покинуть страну, бросив на милость дальних родственников. Третья Мировая, говорят все. Ванда просто заходится от смеха, пока тот не переходит в истерическое рыдание — даже Десятая или Двадцатая, она ни в какое сравнение не пойдет с тем, что пережила она. И поэтому, встретившись с Пьетро взглядом в первый раз, она хлопает дверью перед его носом, грубо крича, чтобы он отвалил и оставил ее в покое. А потом сползает по этой самой двери с другой стороны, продолжая так удачно начатые рыдания. В этот раз она больше не сделает ошибки. Ванда знает, что именно она и есть — ошибка, которая раз за разом приводит к смерти. Этот Пьетро любит ее, она видит это по взглядам, которые он кидает, когда думает, что она не видит, по выдающему его телу — еле заметный румянец, покрасневшая шея, неловкие паузы и постоянно ускользающий взгляд. Но даже со всей грубостью и неприветливостью Ванда не в силах убежать от той настойчивости, с которой стягивается невидимая петля на ее шее, подтягивая все ближе к брату. Наступает война, и однажды они оказываются в подвале, прижавшиеся друг к другу, вслушиваясь в гулкие удары, с которыми врезаются в землю бомбы, с хлюпающим и чмокающим звуком, когда металл входит во влажную землю. Они сидят в кромешной темноте, Ванда слышит, как бьется его сердце, когда он обнимает ее, и не выдерживает. Она уже чувствует железный запах приближающейся смерти, поэтому поднимает голову, находя в темноте его рот. Она пробует его на вкус, пальцами запутываясь в жестких взъерошенных волосах, черно-белые пряди, жаль, сейчас она не может увидеть их цвет, выдирается из одежды с такой силой, что та трещит по швам. — Я люблю тебя, Пьет, — шепчет ему на ухо Ванда, прижимаясь еще ближе, чтобы наконец потеряться в нем, забыться хоть на мгновение. — Но меня зовут... — Ш-ш-ш, — накрывает она его рот своим, заглушая все звуки, — это больше не важно. Наутро бомбежка заканчивается, и Пьетро уходит, чтобы набрать воды и хоть какой-то еды. И не возвращается. Ванда находит его в лесу, удивленно уставившегося в холодное серое небо. С дырой в боку. Она не знает и не может понять, кто мог это сделать. Кто вообще мог это сделать, когда даже бомбежка пощадила их. Ванда хоронит его под деревом, у самых корней, и когда она разгребает сырую от дождя почву, черную, влажно-чмокающую под грязными пальцами, то плачет, желая, чтобы умерла она. Хоть раз. И чтобы все закончилось. А потом долго лежит на сырой земле, чувствуя, как в нескольких сантиметрах под ней будто шевелится тело того, кого она любит больше жизни. Пьетро ворочается под ней, будто ему неудобно спать, и протягивает свои руки, пахнущие кровью. Затем она уже понимает, что происходит. Невидимые красные нитки, затянувшиеся на ее горле, которые, как говорят, связывают воедино души, обреченные быть вместе, не были божественным провидением или судьбой. Это была она. Она будто сама заставила их обоих выпасть из реальности. Но то, что не существует в одной — не сможет существовать и в остальных. — Я выдержу, — упрямо твердит себе Ванда. И выдерживает. Одну смерть за другой. Ей перевалило больше за сотню лет, и однажды она, снова встретив Пьетро, просто не может больше терпеть и уходит, завернувшись прямо перед ним, даже не собираясь смотреть ему в лицо, несмотря на то, что все внутри разрывается от боли, а наутро читает в газете заметку о парне, найденным мертвым в переулке. Со страницы на нее смотрит лицо Пьетро, укоризненное, как будто это она предала его. Реальность упряма и несговорчива. И совершенно не желает оставить ее в покое. А вокруг Ванды снова вьются невидимые нити, воскрешающие ее в другом времени и месте. Ванда всегда ждет Пьетро, другие люди для нее становятся похожими на картинки в книжках — такие же плоские и картонные — поэтому когда она встречает его снова, то безошибочно тянется через всю толпу. Он уже прошел одну войну, без нее, оставшись совершенно невредимым, и в этот раз Ванда верит в то, что он же станет и последним, возможно, чудеса случаются, если сходятся во времени и месте. На то они и чудеса, что просто случаются. Ванда знает, что он точно так же тянется к ней, хоть и не помнит ничего из прошлого, ни имен, ни смертей. Из них двоих пытка воспоминаниями досталась ей. Но когда они останавливаются в толпе напротив друг друга, задыхающиеся от быстрого шага, изумленные, Пьетро наклоняет голову, словно всматриваясь в старого знакомого, которого никак не можешь узнать, и спрашивает: — Кто ты, Ванда? Она улыбается, сжимая руки в кулак, отчего на ладонях остаются белые полукружия от ногтей: — Ты знал меня в прошлой жизни. Они снимают лофт под самой крышей в одном из старых зданий Йорка, и по вечерам Ванда сидит, прижавшись щекой к плечу Пьетро — своего мужа, глядя на море огней, которые похожи на звезды, только застрявшие в невесомости, и жалеет, что не может загадать желание. Хотя может, даже невысказанное, оно все равно понемногу сбывается, потому к ней возвращаются силы, настоящие, вроде тех, что помогают залезать в чужие мозги или двигать предметы, тоже понемногу. Но наверное, именно их хватает, чтобы Пьетро начинает вспоминать. Прошлое возвращается к нему в кошмарах, и Ванда обнимает его и будит каждый раз, когда тот трясется от ужаса, хватаясь за нее как за спасительную соломинку, Пьетро шепчет что-то на языке, который он не может помнить в этой жизни — соковианском, грубом и резком для уже отвыкшего от этого звучания уха. — Я люблю тебя, Пьет, — целует его в макушку Ванда и укачивает в своих руках, как ребенка, а сама думает — выдержи, пожалуйста. Выдержи, потому что только так мы можем быть вместе. Он должен уехать на пару дней в Японию, чтобы встретиться со своим отцом, с ним ничего не может случиться, он же в запасе, он должен справиться, — смотрит на него Ванда в зоне вылета, и на прощание она прижимается лбом к его лбу, как будто хочет прочесть и запомнить все мысли. Это всего на пару дней. В его мыслях она и ночной лофт, ее тень, когда она танцует перед ним с бокалом какого-то вина, устраивая сюрприз в честь их общего дня рождения, который стал еще и днем встречи. Это прекрасные мысли. Все затягивается. Ванда уже чувствует железный запах, он тянется отовсюду, и когда Пьетро возвращается, она снова опаздывает. Он умирает у нее на руках, так и не обезвредив бомбу. Осколки обрамляют его тело как рамка картину, ее брат как всегда красивый, хоть и смертельно-бледный, но во взгляде больше нет удивления, в этот раз она рядом. — Потерпи, Пьет, — Ванда сидит рядом с ним, крепко сжимая окровавленную руку. — В следующий раз будет легче. Она знает, что делать.