Ломка.

Ломка. Вообще-то, глядя на Энви сразу становилось понятно – маньяк. Не из тех, что режут людей по вечерам, а адреналиновый наркоман. Поучаствовать в каком-нибудь безумном мероприятии, прыгнуть с парашютом, заниматься дайвингом – это да. С радостью! Чего только он не перепробовал до того, как ему стукнуло двадцать, просто устанешь перечислять. Наверное, поэтому вот уже два года он пытался объяснить себе, какого хрена живёт в одной квартире с калечным коротышкой, которого вдобавок на секс уломать ещё надо было хорошенько постараться. «Отвали, Энви!» «Уймись, озабоченный». «Блядь, ненавижу тебя, ублюдок, чтоб ты сдох и перед смертью горел в огне!!!». Энви до сих пор со вздохами задавался вопросом, неужели коротышка ТАК обиделся на него за тот первый курс и забавные прозвища вроде «коротконожки»? Как так получилось, что они съехались, он объяснить бы не смог. Как и то, как они в первый раз переспали. Кажется, тогда было 12 октября. Эдвард ходил ещё мрачнее и угрюмее, чем обычно, не огрызался на попытки пообщаться, а после пошёл домой и напился. Энви навязался, а Эд его не прогонял. После второй бутылки коньяка они потеряли ориентацию в пространстве, комплексы и нормы морали, и целовались как пьяные (хотя они и были пьяными), периодически прерываясь, чтобы истерически расхохотаться или поплакать. У Энви в отношениях с мужчинами опыта не было никакого, но мелкому уж явно было всё равно. Откинувшись на диван, он закрывал глаза руками, всхлипывал и коротко постанывал в такт движениям. Энви наслаждался этой чуткой покорностью и всё не мог заставить себя убрать руку от протеза. Было в нём что-то жутковатое и притягательное. В голове было легко, а такое завершение вечера для Энви было не ново. Проснувшись утром, он удивился тому, как отчаянно завыл Эдвард, как он выталкивал его из своей убогой однокомнатной квартирки, и тому, какой неприкрытой ненавистью, какой ядовитой злостью полыхали его глаза. - Ненавижу тебя!!! – орал он. Точнее, пытался орать, и тут же стонал от громких звуков – похмелье ему было мало знакомо. - Ублюдок, ты и здесь портишь мне жизнь! – всхлипывал он. Энви со вздохом надел свой серый плащ по осенней погоде и просто ушёл, оставляя за спиной морально раздавленного и заплаканного Эда. Потом тот пытался избегать его в университете, но Энви был непрошибаем и не обращал внимания на все эти убийственные взгляды и ядовитые слова. Он всё ещё не терял надежды на то, чтобы подружиться с Элриком. Потом – опять потом, как же иначе – Эд наконец-то стал разрешать сидеть рядом в библиотеке или столовой. Не сразу, с ругательствами, с попытками ударить, но сдался под напором неугасающего интереса. Энви никогда не говорил почему это делает, но Эдварду ничего и не надо было говорить. При любой возможности он садился рядом и касался его искусственного колена. Пытался вытрясти из него приличествующую увечью историю. Эд не сдавался и ничего не говорил. Молчал так, что становилось понятно – эту тайну он унесёт за собой в могилу. Потом Энви просто стал приходить к Эдварду домой. Тот уходил из университета поздно, одним из последних. Сидел в библиотеке над учебниками и разбирался с головокружительными химическими формулами. Может быть и формулами по физике. Выглядело всё это настолько заумно, что Энви ни черта не понимал в этих многослойных и многоэтажных конструкциях. Потом, бывало, вдруг встряхивался весь, кидал резкий взгляд на небо за окном, и глаза у него в удивлении расширялись, да реснички забавно подрагивали от удивления. Он легко терялся во времени и каждый раз, когда отрывался от своих исследований, был как в первый. Энви, сидящий рядом, прекращал лениво ковыряться в телефоне, мерял Эда смешливым, снисходительным взглядом, а после провожал до дома, слушая, как в очередной раз его поливают грязью и пытаются задеть. Энви жил в большой двухъярусной квартире, и никогда не заботился о таких бытовых мелочах, как уборка, стирка или готовка. Для всего этого у него были наёмные работники. Эдвард жил в маленькой однокомнатной клетушке старой застройки, где потолок чернел пятнами плесени, а на кухоньке едва хватило места для массивной газовой плиты и маленького стола на двух человек, за которым можно было поесть. Ещё у него в квартире было грязно. Очень. То есть, совсем. Элрик не следил за порядком, а когда приходил домой, садился на диван, который служил ему ещё и спальным местом, доставал книги и снова утыкался носом в свои вычисления. Даже очки цеплял на переносицу, уродливые, в роговой оправе, и, казалось, не замечал того, во что превратилось место его проживания. У Энви цензурных слов не было, когда он впервые увидел, как жалко живёт первокурсник Эд. Впервые Элрика действительно захотелось ударить - за то, что посмел ТАК себя запустить. Энви, который до этого вообще не подозревал, что уборка существует, внезапно открыл в себе огромный талант. И Эд, пытающийся возражать, бесил неимоверно. - Ещё одно слово, и я тебя заставлю жить в МОЕЙ квартире, - с яростью ответил он Элрику в тот, первый вечер, пытаясь оттереть пятно плесени на стене. Эта обстановка бедности и убогости выводила его из себя. Потом, как-то так получилось, Энви стал заходить всё чаще и чаще, потом – принёс буклеты с арендным жильём. Эдвард бледнел, от бешенства руки сжимал и орал, орал, орал. О том, что от такого, как Энви, помощи он не примет. О том, что он его ненавидит, паскуду, гниду, тварь такую, что он и так ему в последнее время слишком многое позволяет, что Энви просто урод. Слышать ничего не хотел – не то, что о смене жилья, просто о том, чтобы Энви ему переехать помог. Денег лишних не было, и как Энви понимал, этот малолетний идиот тратил всё на книги и рабочие тетради. Что ж, всё-таки выбесил. Заставил его Энви переехать – поближе к универу, в уютную двухкомнатную квартирку, где и сам прочно обосновался, хоть и бесил этим Эда страшно. Целоваться они начали, пожалуй, осенью, ближе к тому самому 12-тому октября. Воспоминания о пьяной ночи никуда не исчезли, но чем ближе подходила эта дата, тем надломленнее выглядел Эд. Обычно он молча приходил в гостиную, садился рядом с Энви на диване, и как-то робко, боязливо хватал его за краешек рукава - боясь поднять взгляд, и всё ещё ненавидя, что Энви, что себя за свою слабость. Но страх одиночества, застывшая тоска в глазах, и это упрямое, но испуганное выражение лица, не давали Энви и слова вымолвить, что уж говорить про привычные язвительные колкости и шуточки. Он не знал, как по-другому выразить поддержку, и потому просто так же молча касался губами холодных и недвижимых губ Эдварда, крепко сжимал его руку и позволял парню уткнуться носом в плечо. Чем ближе становился «роковой» день, тем больше позволял ему Элрик. После 12 октября оказалось, что они привыкли жить вот так. Роковая дата прошла, Эдвард успокоился, но всё равно, по привычке, приходил в гостиную – тащил сюда свои книги, расчёты, черкал что-то в тетрадях, рисовал убийственные и непонятные чертежи, похожие, если честно, больше на магические пентаграммы или алхимические круги. Энви лениво перебрасывался с Элриком оскорблениями, копался в телефоне, иногда даже пытался учиться. Держать Эда за его прохладную ладошку, с грубоватой кожей, застарелыми шрамами от химических ожогов и многочисленных порезов, было приятно. Вторая была чистой, словно не переживала всех тех испытаний, что выпали на долю Эдварда. Зато на предплечье правой руки – Энви видел – шёл страшный уродливый шрам, а в коже были вживлено несколько металлических деталей. Пугает. Энви закрывал глаза и старался не думать, как это вообще, черт возьми, было возможно. Ножки у Эдварда тоже были замечательными. Даже протезированная. Он словно маньяк-фетишист – обожал разглядывать эту калечную плоть. Ласково водил пальцами по стыку протеза, смотрел на Элрика влюблёнными глазами. Эд, конечно, сначала ужасно скандалил, бесился. Он считал это уродством, не мог поверить в то, что Энви такой извращенец. А Энви умел ждать, хотя по нему и не скажешь – обычно всё, что ему хотелось, он получал сразу и в полном объёме. Отношения тоже строились. Сначала одно прикосновение – случайность, не более. Потом ещё одно, уже попытка повторить то, первое. Первый испуганный, но ждущий чего-то взгляд золотых глаз, первые робкие попытки отвечать на поцелуи. Всё это – через какой-то надлом, превозмогая себя. Каждый раз с таким неизбывным ужасом и страхом, что Энви и самому становилось не по себе от мысли, что вот это всё – робкий поцелуй без особых причин, просто под влиянием момента, первое объятие, первая, еле слышимая просьба прикоснуться к себе, - можно обсмеять, можно не выполнить. Нет, Энви никогда не считал себя жестоким человеком, и таким он, по сути, и не был. Заглянув так далеко, так много сделав ради того, чтобы сблизиться, он не мог сейчас предать того огромного доверия, что ему оказывал этот робкий, пугливый мальчик. С Эдвардом было вообще непросто, от слова совсем. У него был поганый характер, в личных отношениях он был тем ещё трусишкой, людей он страшно не любил, а про некоторых из тех, кого он по идее и знать-то не знал, видеть не видел, он порой знал так много, что холодком окатывало душу. Энви он как-то исступлённо то ненавидел, то боязливо любил, а порою делал всё вместе, одновременно. В душе у него был несгибаемый стальной стержень, но одновременно с этим он был очень трогательно, хрупко раним. И Энви задавался последующие годы вопросом. (А они всё шли и шли, он уже закончил университет и начал работать, Эдвард – писал научную диссертацию и, кажется, нашёл наконец «автомеханика», как он называл этого человека, для того, чтобы переделать протез). Почему они всё ещё вместе? Потом он носил на руках Эдварда, когда его автомеханик чинил протез, таскал ему книги, слушал его ругательства и терпеливо терпел его вопли и попытки ударить. Потом он, засыпая в одной кровати, любовался его спокойным, красивым лицом и с наслаждением перебирал свободной рукой золотистые, мягкие волосы. Потом он приходил домой с работы, злой, уставший, а Эдвард мимолётно ему улыбался чистой, светлой улыбкой, которая мелькала на губах всего лишь несколько мгновений, и вновь утыкался взглядом в книгу. Потом – Эдвард, краснея и страдая от жара смущения, позволял ему делать с ним всё, что угодно. И целовал не в ответ, а сам. Обнимал, когда хотелось душевного тепла. Заплетал волосы в косички, глупо при этом хихикая. Спустя какое-то время он сказал ему: - Я знал одного парня, точная твоя копия, даже имя было таким же, как и твоё. Энви с любопытством перевёл взгляд на Эда. Эд хмыкнул и крепко прижался к его боку. - Как хорошо, что ты на него совершенно не похож, - с улыбкой выдохнул он, прикрыв глаза. Последняя стена отчуждения пала. Энви… больше ничего не хотелось. Он был абсолютно, неприлично, остро счастлив. У этой истории оказался на удивление хороший конец.