нонсенс

Чонгук просыпается, когда вокруг царит беззвучная ночь и не видно ни зги. Кромешная темнота. Он с тоской смотрит перед собой, упирается ладонями и утопает подушечками пальцев в мягкой поверхности, похожей на бархат, сантиметрах в пяти от лица. Если кто-нибудь спросит: нет совершенно ничего приятного в воскрешении из мёртвых. Голова трещит, во рту непривычная сухость и душа чувствует себя не на месте. Честное слово, он ведь уже почти привык к тамошним порядкам, очереди за свежей газетой по утрам и окружающей белизне. Толкнув на пробу крышку и просыпав горстку земли на брюки, Чонгук садится и обожжено щурится, попав в объектив приглушённого очага света, мазнувшем из неоткуда. Свет этот льётся со дна старого ржавого фонаря, от пузатой, почти прогоревшей свечи, а рядом, водрузившись с ногами на безмятежный надгробный камень, восседает её обладатель. Чонгук видит его впервые: чучело в ворохе непонятной одежды преимущественно чёрных оттенков, волосы цвета чернил каракатицы с медным ободом возле макушки и кошмарно красивые, если не сказать — модельные, черты лица. Настоящая звезда. — Добро пожаловать назад, — говорит парень, и его рот превращается в квадрат белоснежных зубов. В руках у него не зажженная курительная трубка и книга Мёртвых. Краем глаза Чонгук замечает загнутый уголок на пожелтевшей странице. Раздел 17. Стих 8. Воскрешение души. На том свете им неоднократно прочитывали лекции: что делать, если Вас призвал человек. Как себя вести, о чём стоит или не стоит говорить и что нужно предпринять, чтобы вернуться. Но никто никогда не говорил, что дух можно присоединить к мёртвому телу, пролежавшему в земле хрен знает сколько времени. Не спеша вылезать из могилы, Чонгук чеканно спрашивает: — Какой сегодня день? Голос хриплый и звучит отчужденным эхом, он открывает рот, но тон, им воспроизводимый, не похож на тот, что он слышал перед смертью. Выходит, душа тоже продолжает расти. — 19 сентября 2014 года, пятница. Тэхён засасывает в рот конец трубки и пытается придать себе самый задумчивый вид. Получается, мягко говоря, плохо — любопытство слишком отчетливо скользит на его лице. Последний раз ему прижало поиграть в мальчика-мессию полгода назад, когда погиб последний член его скудной семьи — подобранная им дворняга. Словно вчера, он помнит, как её на полной скорости сбил строительный грузовик. От бедняжки почти ничего не осталось, зато именно с неё началась цепочка воскрешений. — Ты хочешь о чём-то спросить? Про кого-то из умерших или какую-нибудь хрень вроде: не видел ли я там Мерилин Монро. Чонгук не пытается быть вежливым или дружелюбным. В конце концов, он не полупрозрачное приведение. Из него не торчат кинжалы и голова на месте. Он умер два месяца назад — всё, чему его учили за Вратами, ещё не успело укорениться в голове. Парень в ответ забавно приподнимает брови и почему-то усмехается, выражение экстатической радости чертовски заразительно, но Чонгук не позволяет себе ни тени улыбки. В его палитре: бледно-голубоватая кожа, сухие потрескавшиеся губы, оленьи глаза семнадцатилетнего мальчишки с серьёзным, до боли сердитым взглядом и тёмно-фиолетовые пятна на шее. Ничего из того, что сделало бы его таким же живым, как сидящий напротив мальчик-мессия. Мальчик-я-знаю-проклятый-язык. Мальчик, перевернувший загробный мир. У Тэхёна в волосах розовые крабики, ночные бабочки кружат вокруг его ног, обутых в резиновые сланцы, и прибиваются к стеклянным створкам фонаря. У Чонгука в гробу наглый усатый таракан, бесстрашно переползающий по нему на траву. На этом, собственно, всё. — Будешь есть? Чонгук вздрагивает и выныривает из задумчивости. Ничего не меняется: его могила раскопана, на несколько километров в округе сплошь усеянное поле мертвяков, а его душа привязана к безжизненно-холодному телу. Но, да, пожалуй, он не против что-нибудь перекусить. Первая попытка встать на ноги венчается провалом, Тэхён тихонько и беззлобно посмеивается над ним и говорит, что так будет только первое время. Утопая сланцами во влажной земле и наклоняясь чуть вперёд, он протягивает Чонгуку раскрытую ладонь, прямо в гроб, прямо, чёрт возьми, как оно есть — и его не смущает прикосновение ледяных пальцев. — Что за извращение хоронить в школьной форме? — негромко возмущается он, не выпуская руку Чонгука из своей крепкой, мягкой и теплой ладони. Чонгук думает, что всё это не с ним, не про него и в корне неправильно: где вообще видано, чтобы мертвые разгуливали ночью по кладбищу. Он думает, что Тэхёну, наверное, ужасно одиноко. И как-то сразу просыпается совесть. У Тэхёна есть только Гвен — маленькая полумертвая дворняжка, гиперактивная даже после смерти, старинный стеклянный фонарь с бесконечно не прогорающей свечой и книга Мёртвых, которую он уже знает наизусть. В огороде, на трех скудненьких грядках, растёт самое необходимое, за домом заячьи ловушки, на обвалившейся ступеньке покоится блюдечко с молоком, а в прудике — лягушачий хор. И больше ничего. Под мешковатой одеждой Тэхён тоненький, но не хрупкий, его не хочется кормить или везти в больницу — такого хочется прижимать к себе. Чонгук хмурится, когда тот разводит камин: дымоход, по-видимому, не прочищали несколько лет, и продолжает молча и сосредоточено наблюдать, как Тэхён нарезает овощи и высыпает бульонный пакетик в кастрюльку. — Ты что думал, я тебя корешками буду кормить? Как бы там ни было, при ближайшем рассмотрении кастрюлька напоминает небольшой котел. На полках в пенале крошечные склянки, ёмкости и прочее со всякой травой, о предназначении которой Чонгук только догадывается. Но, как ни странно, заформалиненных глазных яблок и ядовитых скорпионов в банках нет. — Скорее отваром из личинок муравьев или кузнечиков, — парирует он в ответ. Тэхён оборачивается и смотрит пронзительно. Но Чонгук только пожимает плечами, подавляя в себе насмешку и незаметно поглаживая Гвен по холке, мол, сам виноват, что выглядишь и производишь не самое однозначное впечатление. Ощущение, что его здесь быть не должно, рассеивается, как туман, окончательно и бесповоротно. Чонгук понимает, что неправильно всё только в теории, невозможно — исключительно на словах. В его жизни — до и после смерти — ничего не случалось просто так. — Отчего ты умер? Тэхён не отличается тактичностью — да и зачем. Кажется, он вечность не разговаривал с людьми. Чонгук снимает и встряхивает вещи в порядке очереди: пиджак, рубашку и брюки. Сколько всякой живности находит — с ума можно сойти. А ведь всего пару месяцев пролежал в закрытом гробу. Он внимательно осматривает пальцы на ногах, между которыми в истерике носятся бедные букашки — мало того, что он ни с того ни с сего лишил их последнего покоя и ожил, так ещё умудрился снять носки. Словом — контрольный в голову. Чонгук бросает холодно: — От чего, как ты думаешь, умирают в семнадцать лет? Тэхён пялится на тёмную линию на его шее и пожимает плечами. Он пялится на рельефную грудь Чонгука, сплошь просвечивающую чёрные переплетения сосудов и вен, на его широкие, как у игрока в американский футбол, плечи, на его подбородок без намека на щетину и трупную белизну кожи, и говорит: — Это ты мне скажи. Я, в отличие от тебя, ещё ни разу не умирал. Чонгук шутку понимает и дёргает губами в подобии улыбки — странное чувство, когда ты не жив и не мёртв, но тебе не хочется ни в ту, ни в другую крайность. По всему, его место в земле, стылой и тяжелой, его нельзя было доставать, но Тэхён вряд ли прислушается. — А ты, стало быть, гробовщик? Мистер Смотритель Кладбища, — Чонгук хмыкает, не глядя застегивая на себе рубашку. Пальцы подчиняются исправно, на удивление ему понадобилось не так уж много, чтобы научиться пользоваться своим телом как в старые добрые времена. — Откуда у тебя вообще Книга Мёртвых? — В карты выиграл, — небрежно отмахивается Тэхён и делает вид, будто его внимание отвлекает Гвен: садится на корточки и расчесывает грязное шерстяное брюхо. Чонгук думает, что быть таким красивым непозволительно, опасно и до добра не доводит. Он почти забывает про утреннюю корреспонденцию приблизительно в это время, зато вспоминает кое-что другое. Когда Чонгук рассекает воздух рукой и отбрасывает пиджак на прогнувшийся пол, Тэхён резко встаёт, и оба синхронно ухмыляются друг другу, заметив движение электричества в его скрещенных пальцах и яростный танец огня в камине. В чёрных, как чернила каракатицы, волосах с десяток маленьких розовых крабиков, Чонгук разжимает и, стягивая, отбрасывает их все. Тэхён доверчиво открывает рот, льнет к ледяному Чонгуку и срывает им обоим крышу. А его дрожащие ресницы — новый чонгуков фетиш. — Я вздёрнулся, когда маму забрали в лечебницу, — признаётся он, едва заставив себя оторваться от пылающих губ Тэхёна. Сглатывает, переводит дыхание и шлёт загробный мир с его правилами и порядками к чёртовой бабушке. — Я старше тебя на пару столетий, — не остаётся в долгу Тэхён и громко смеётся, когда Чонгук ошпарено округляет глаза. — Книга перешла мне по наследству вместе с домом, как и кладбище. А вскоре после этого все, кого я знал, умерли, и я остался один. Откровенность за откровенность, помноженная тоннами честности и искренним стояком. Чонгук думает, что жалеть Тэхёна как минимум недостойно, но вот желать его — ради этого можно и нужно жить. Запуская ледяные пальцы под одежду, он смазанно и лениво целует влажный рот и, очертив пупок, слизывает подушечками тэхёнову дрожь. Он спрашивает: — Почему я? И Тэхён смотрит ему прямо в душу, сквозь зеркало глаз и разлагающееся тело. В руках Чонгука он тёплый, живой и мягкий, весь такой неземной, весь такой до ужаса прехорошенький. И во взгляде — пугающая бездна. Сцепив на чужой шее пальцы в том месте, где пару месяцев назад душила и терлась верёвка, Тэхён усмехается: — Возможно, ты не помнишь, но мы уже виделись на твоих похоронах. Обычно все стоят и смотрят, как гроб с их телом опускают в землю, слушают прощальные слова родных и близких, иногда даже плачут вместе со всеми. Но ты стоял рядом с коляской своей матери и корчил рожи священнику. Ты признался лучшему другу, что в шестом классе это ты украл его ключи от дома, лишь бы тот пошел после уроков с тобой поиграть. И что в старших классах он стал тебе нравиться не как друг. И что тебе было стыдно, потому что он оставался нормальным, а ты — нет, и ты чувствовал перед ним вину из-за этого. Ты сказал матери, что ненавидишь её одержимость и любишь за то, какой она была в прошлом. Просто чтобы ты понял — обычно мёртвые такого не говорят. Обычно мёртвые — даже суицидники вроде тебя — жалеют об упущенном времени и возможностях и вскоре передумывают умирать, но тебе, похоже, всё нравилось. Ты не испытывал жалости к себе или разочарования, ты испытал облегчение и радость, поэтому тебя и направили за другие Врата. Шумно выдохнув, Чонгук открывает рот, чтобы что-то сказать, но в голову ничего не приходит. Звенящая пустота. И только желание беспощадно кроет сверху-донизу. Тэхён говорит: — Я не специально выбрал тебя, просто так вышло. Он говорит, добивая своей прямолинейностью: — И по правде я не знаю, сколько длится это заклинание, но я буду возвращать тебя снова и снова. Его растянутые белозубым квадратом губы касаются холодного и пересохшего рта Чонгука, и Гвен ведет ушами вслед за его ласковым шепотом, протянувшимся эхом по комнате: — Тут уж без вариантов.