Выбор

      Его труп находят на заднем дворе академии. Как раз с той стороны, где находится второй вход.       Нишиноя замирает, в упор глядя в навсегда остекленевшие глаза. Они смотрят в никуда и сквозь, совершенно невидяще. От виска, в котором теперь небольшое круглое отверстие, тянется уже успевшая подсохнуть дорожка крови. Взгляд Ю скользит ниже — на руки, в разжатой, теперь уже, ладони, чёрный пистолет с засохшими каплями крови — видимо, при выстреле запачкало.       Внутри что-то обрывается — вновь и вновь — Нишиноя, пару раз моргнув, находит в себе силы выдавить усмешку. В голову сразу же начинают лезть надоедливые и банальные вопросы о том, что почему? Почему он это сделал? Ю ведь помнит, что ещё около часа назад Энношита был живее всех живых и даже помогал им — самому Ю, парню из Некомы — Яку, кажется, — и Танаке. Что случилось после их ухода оттуда? В черепную коробку просачивается мысль о том, что это могли сделать те военные, занявшие медкабинет, но Нишиноя тут же её отбрасывает в самый дальний угол своего разума. Да, им ничего не стоит лишить кого-то жизни, но их капитан — судя по тому, что успел выяснить Нишиноя после недавней слежки — ужасно слаб и, кажется, даже не встаёт на ноги. Они бы не стали так его подставлять.       Ю хмурится, садясь на корточки. Он внимательно осматривает мёртвое тело сокомандника, взглядом пытаясь хоть за что-нибудь зацепиться — не может просто так прийти к Савамуре и сказать, что их команда потеряла ещё одного человека.       Лицо Энношиты неестественно бледное — мертвецки, — а рот чуть приоткрыт. Кровь, стекающая мелкими каплями по щеке, шее, марая тёмный ворот форменной водолазки, засохла; Нишиноя задевает тёмную дорожку пальцем. И, подняв руку немного выше, закрывает глаза другу. Навсегда.       Сосредоточенный взгляд цепляется за тёмно-бардового цвета пятно на водолазке в области предплечья — Нишиноя хмурится ещё сильнее и, пододвинувшись ближе, тянется правой рукой, аккуратно, словно боясь — а может, так и есть — и отодвигает разорванную плотную ткань, под которой красуется красный — кожа вокруг воспалена, видимо, слишком мало времени прошло — следы от зубов твари чёткие, уже почерневшие.       — Чёрт, — ругается в голос Ю, прикасаясь ладонью ко лбу Чикары — тело до сих пор остывает.       Он умер буквально, думает Нишиноя, недавно.       Сердце сжимается.

***

      Кожа неприятно рвётся под пальцами — они скользят по обнажённым, холодным и скользким мышцам. Руки в кровавых разводах, мёртвая кожа забивается под ногти. Ладони становятся липкими — мерзко, отвратительно.       У Бокуто, — перехватывающего руки убитой твари так, чтобы можно было волочить тело, — ощущение, что его вывернет прямо сейчас и здесь — от запаха крови вперемешку с тухлым мясом, от слезающей кожи, от самого вида мертвецов. Желудок скручивает, Котаро изо всех сил подавляет очередной рвотный позыв; из-за этого выступают небольшие слезинки в уголках глаз. Сейчас бы не помешал хороший, тёплый душ, способный расслабить напряжённые мышцы — к счастью, всё ещё покрытые живой кожей — и нервы, которые натянуты и обострены настолько, что вот-вот — и лопнут. Мертвецы тяжёлые и вонючие. Бокуто взглядом встречается с бредущим навстречу Акааши — Кейджи кивает, таким образом подбадривая — и идёт к куче убитых трупов, чтобы взять следующий.       Они решили стаскать всех тварей в одно место — на спортивную площадку академии, так как там больше всего места — и к чертям поджарить их облезающие задницы. Наверное, после этого запах будет ещё хлеще — от такой мысли на лице Такеторы отражается вся безысходность и тленность бытия — что может быть прекраснее горелого тухлого мяса? Только много горелого тухлого мяса. Очень много. Нюхаешь и наслаждаешься от души. Ямамото переглядывается с Инуокой — Со сочувствующе кивает головой, крепче ухватываясь за ноги твари, которую сейчас несёт. Куча получается огромной.       — Будто весь Токио тут собрали, — саркастически хмыкает Такетора, — полыхать будет отлично.       — Я тебя расстрою, чувак, но это, — Инуока со вздохом окидывает кучу монстров впереди, а затем и сзади, — самая меньшая часть.       — Куроо-сан волнуется о том, что это может привлечь слишком много ненужного внимания.       — Теоретически, он прав, — вмешивается в разговор подошедший Яку, — эти гниющие куски мяса будут слишком хорошо гореть. Нет, даже полыхать. Как бы огонь не разошёлся на территорию и само здание. А то и мы заодно поджаримся.       Кожа мертвецов на ощупь холодная, и нет, не мягкая — Акааши бросает очередной труп в кучу ему подобных — она дряблая; и чем дольше тварь обращена, тем её легче разорвать руками, у некоторых даже не прилагая к этому каких-либо усилий. Кейджи принюхивается и кривится: одежда, кажется, насквозь пропиталась гнилым мясом. Наверное, думает он, настолько, что если зайти в толпу тварей, то примут за своего. Но вопрос, который продолжает интересовать Акааши — видят ли мертвецы?       Бокуто правой рукой вытирает пот со лба.

***

      Оикава нехотя открывает глаза, кое-как сфокусировавшись на рядом стоящем Ушиджиме. Который уже успел одеться.       — У нас срочная тренировка, — говорит он, застёгивая пуговицу на рукаве белоснежной, выглаженной рубашки, — нет, Оикава, — он тут же хватает кончик одеяла, которое Тоору пытается натянуть на голову, чтобы, видимо, исчезнуть и поспать ещё, — вставай.       — Хреново, — хриплым голосом отзывается Оикава, выглядывая из-под одеяла, которое Вакатоши не собирается отпускать. Во рту пересыхает, а взгляд ужасно помятый. — У нас сегодня должен был быть выходной.       — Я тебе говорил вчера не пить столько, — Вакатоши садится рядом с Оикавой, на его половину кровати, а затем ловко хватает Тоору за запястье, потянув на себя — на его лице отражается только больше раздражения и недовольства, но всё равно садится, утыкаясь лбом в твёрдое плечо напарника; вдыхает свежий запах кондиционера для одежды, смешанного с — подождите-ка — одеколоном Оикавы.       — Своего нет, что ли, — неразборчиво бубнит он себе под нос.       — Перепутал, — поясняет Вакатоши, обнимая Оикаву за плечи. — Около часа назад позвонили сверху. Приезжают какие-то важные шишки, нужно встретиться с ними, а затем протестировать новое оружие, которое, судя по всему, они и приволокут, — подушечками пальцев оглаживает светлую, гладкую кожу, — я приготовил завтрак. Тоору, — зовёт он, — в самом деле, не смей снова засыпать.       Оикава поднимает на него сонный, усталый взгляд — белки глаз красные. Ушиджима уверен на все сто, что у Тоору сейчас раскалывается голова.       — Какая же ты всё-таки вредная задница, Ушивака-чан.

***

      Ушиджима точным ударом выбивает из рук Оикавы нож — Тоору раздражённо фыркает, отскакивая на пару шагов назад и ловко выхватывая новый пистолет, который выдали как только они пришли — привычно щёлкает предохранитель, а дуло смотрит прямо в голову Вакатоши. Глаза Оикавы дико блестят, сердце быстро бьётся в груди, ударяясь о прочные рёбра. Тоору знает, что Ушиджима не играет сейчас в полную силу. И это бесит ещё сильнее.       — Отлично, отлично, — шеф поднимается с места, — вы хорошо справились.       Плохо, думает Оикава, я справился плохо — позволить выбить нож из рук, тц, позор. Если бы такое случилось на реальном задании, то он, Тоору, мог быть уже мёртв.       Ушиджима чуть склоняет голову и, крутанув нож в руке, протягивает чёрной рукоятью обратно Оикаве — он убирает пистолет в кобуру, принимая ранее задействованное оружие.       Тёмная футболка неприятно липнет ко влажному телу — Ушиджима оттягивает её, хмурясь.       — Спасибо, — коротко благодарит за похвалу, скидывая другой рукой с плеча ремешок новой винтовки.       Плохо справился, снова повторяет в своей голове Оикава, когда они идут в раздевалку, чтобы наконец стянуть тренировочную форму, вновь вернуться в строгие костюмы, в которых сегодня пришлось идти. Нужно было стараться больше, больше. Этого недостаточно. Ушиджима всё равно остаётся впереди, на шаг, на несколько, его не получается догнать.       — Ты просто сегодня не в форме, — ровным голосом произносит Вакатоши, закрывая за собой дверь раздевалки.       — Я недостаточно хорош, — обрывает Оикава, стаскивая с себя влажную от пота футболку.       — Достаточно, — Ушиджима открывает шкафчик.       — О, — Оикава раздражённо закатывает глаза, — ты говоришь так лишь потому, что мы встречаемся.       — Не неси чушь. У тебя есть талант, который ты отлично применяешь. Я бы не хотел работать с кем-то, кроме тебя, — говорит он, вспоминая собеседование ранее — хотят, вроде бы, создать специальные команды.       Никто не знает, что за команды и чем не угодила работа в парах — так ведь намного практичнее и удобнее — но Ушиджима надеется, что их с Оикавой распределят в одну и ту же.       Они — идеально слаженный дуэт.       Телефон в кармане пиджака вибрирует. Оикава, выругавшись — потому что, чёрт возьми, кому что сейчас нужно?! — достаёт мобильник, на экране которого высвечивается новое входящее сообщение с номера, при взгляде на который Тоору хочется пойти в стену. В ближайшую. «16:40, чиёда, парк вадакура. сугавара коуши, проследить. [прикреплённое изображение]»       — Что там?       Оикава переводит недовольный взгляд с экрана телефона на Ушиджиму:       — Новое задание. Сейчас, — он снова смотрит в экран, — три семнадцать. Без двадцати пять мы должны быть на другом конце города и в гражданке, — он убирает телефон обратно в карман. — Ну как, устроим свидание?       Тяжёлый вздох Вакатоши рвёт напряжённый воздух: он ведь тоже надеялся отдохнуть в свой заслуженный и редкий выходной. Они с Оикавой планировали провести этот день дома, даже не высовываясь на улицу, но вместо этого — сначала срочная тренировка, а потом ещё и внеплановое задание. Отказаться не могут, такие задания — оба знают — дают только им и ещё, кажется, паре человек из всего их штаба, как агентам высокой квалификации. Значит, этот Сугавара какая-то важная персона?       Они выходят из раздевалки, направляясь сразу на парковку, чтобы не терять зря время.       Самые разные воспоминания, которые, казалось бы, давно забыты, всплывают вновь, давая понять, что твоё прошлое — это твоя часть. Она не изменится и не исчезнет, её невозможно перечеркнуть, от неё невозможно избавиться. Прошлое всегда будет напоминать о себе и неважно, насколько твари тебя смогут изменить, насколько сильно они стянут маску с твоего лица, показывая миру то, кто ты есть на самом деле — то, что скрыто, но всегда всё равно было. Ведь настоящий ты — такая же уродливая тварь.       Но прошлое не должно иметь значения в настоящем.       Оикава чуть приоткрывает глаза, замечая спящего Иваизуми на стуле рядом — и как только остальные позволяют ему? Хотя, задумывается Тоору, Хаджиме просто слишком упёртый и заставить его что-то сделать, даже нормально лечь на одну из находящихся в медкабинете кроватей — задача невыполнимая. Оикава слабо сжимает расслабленную ладонь Иваизуми, чувствуя, как от его руки исходит приятное, родное тепло; оно проникает под кожу, в вены, и льётся по телу, наполняя до краёв. Давящее на грудную клетку чувство отступает, как отлив, исчезая. Иваизуми здесь, он рядом, а это значит, что всё хорошо. И он, Тоору, точно отчитает Хаджиме за то, что нормально не лёг поспать — ну в самом деле, от сна в сидячем положении потом ужасно ломит всё тело, что не разогнуться. Никакой пользы.       В кабинете довольно тихо, но снова вставать Оикава не порывается; рана до сих пор ноет после недавней попытки; чувство такое, словно все кишки сейчас вылезут наружу, образуя огромное кровавое месиво — которому, вероятно, позавидуют даже сами твари. Оикава поворачивает голову на другой бок, замечая на этих самых кроватях остальных членов команды. Он тяжело вздыхает: им действительно давно стоит отдохнуть.       В воздухе чувствуется едва различимый запах медикаментов.       Оикава снова закрывает глаза, чувствуя, как рука Хаджиме чуть сильнее сжимает его собственную.

***

      Тендо не выпускает из рук нож — на случай, если какая-нибудь тварь решит к нему подойти и попробовать на вкус. Он вновь сидит в каких-то кустах со стороны небольшого леса — хотя это, скорее всего, заросший парк — и внимательно наблюдает за тем, что происходит в академии. Ушиджима сказал действовать, значит, сначала нужно узнать, как обстоят тут дела, чтобы смочь ударить в самый неподходящий момент. Сатори довольно посмеивается, когда взглядом находит Инуоку и Такетору — у них на плечах, если Тендо, конечно, не ослеп, такой же символ чёрного кота в красном кругу, как и у того парня, что сидит у них в подвале. Сбитые костяшки пальцев чуть саднят — сейчас Тендо уже не пытается выбить из него информацию, потому что знает достаточно; он бьёт его потому, что нравится. Нравится с силой ударять по живому, нравится видеть, как противник сжимается от боли, нравится слышать сдавленные, полные боли, хрипы. Нравится чувствовать превосходство над кем-то.       Сатори скучающе продолжает смотреть на то, как стаскивают на территорию убитых мертвецов, а затем переводит взгляд на крышу, замечая там человека. Который не способен заметить его, Тендо, — как опрометчиво — человек полностью поглощён тварями и тем, чтобы никто не пострадал — держит в руках автомат. Как же, ага, цыкает Тендо, люди сменяются, но никто не догадывается следить и за парком, и за тем, что происходит чуть дальше стен убежища. Лёгкая цель, кажется, им даже особо-то и сил не придётся прикладывать, чтобы завоевать это место, а также, вероятнее всего, получится перетащить какое-то количество людей в Шираторизаву — в самом деле, сильные должны быть с сильными, с теми, кто действительно способен выжить в таких суровых условиях. С теми, кто не содрогается при каждом хрипе ожившего трупа, а спокойно идёт на неё, уничтожая. Сатори не спорит с тем, что каждый боится мертвецов — это нормально и это естественно, даже у него самого проходит холодок по спине, ведь тварь — существо ещё более непредсказуемое, чем человеческая судьба.       Ветер приятно обдувает лицо. Если ночью пройдёт дождь, будет отлично, наконец смоет всю духоту, а Гошики и Ширабу прекратят ныть о том, что на улицу невозможно выйти из-за жары и ужасного запаха разложения — в здании прохладнее из-за толстых остывших стен и полного отсутствия отопления. Зимой, думает Сатори, будет тяжело. Ушиджима сейчас должен перепроверять ещё раз их оставшиеся запасы вместе с Ширабу, а Гошики... — Сатори хмыкает — ...Гошики должен внимательно следить за Шимизу, которой сказочно повезло, что он, Тендо, ей не вышиб все мозги. Скрывать заражённого — это ведь верх идиотизма. А если бы Семи не прикончил себя, а успел обратиться и кого-нибудь укусил? Желательно, снова хмыкает Тендо, её саму, чтоб поняла, какую фатальную ошибку совершает.       В голове начинает созревать примерный план действий, который он представит Ушиджиме как только вернётся. Их всех — всех, кто находится в академии, и правда неплохо было бы взять неожиданностью — напасть тогда, когда они расслаблены и не ожидают подвоха, тогда, когда они и без того уставшие и нуждаются в отдыхе. Надавить на команду с котом на плече будет, наверное, проще простого — их человек у них, Шираторизавы, и для Тендо будет неожиданностью, если они положат болт на его жизнь. Сатори, в принципе, всё равно, будет ли он жить или нет.       Сюда бы самого Ушиджиму, снова думает Тендо, тогда было бы легче, но у Вакатоши и без того дел по горло.       Где-то сбоку раздаётся сдавленный хрип твари; Тендо оборачивается, пригнувшись и крепче сжав нож. Если мертвец его заметит, то Сатори без промедления выпустит его сгнившие мозги наружу.

***

      Даичи сидит на парте, скрестив руки на груди. Новость о смерти Энношиты шокировала не только его одного — Сугавару, который с серьёзным выражением лица смотрит в пол, тоже.       Коуши устало массирует руками виски; их становится всё меньше и, стоит заметить, за довольно короткий промежуток времени — это плохо. Какое-то бы время назад, особенно до апокалипсиса, Сугавара бы сказал, что остаются жить только этого достойные. Остаются только сильные, те, кто способен выжить, но теперь, хоть и с осознанием, что эти слова всё ещё имеют место быть, отметает их в самый дальний угол. В тот самый угол, где сидит его прошлое, которое ни в коем случае не должно просочиться сквозь щели той двери, за которой оно спрятано. Он поднимает взгляд на Даичи: капитан максимально напряжён, нервно кусает губы и глазами бегает по кабинету, думая, что делать дальше. Нишиноя и Асахи молча сидят рядом.       Однако ему, Сугаваре, всё равно хочется сейчас встать с места, потянуться, обвести всех серьёзным взглядом и спокойно сказать, что придётся смириться и поднять голову вверх: плакаться по тому, кто умер, времени нет. И не за чем это. Да, он, несомненно, считал и считает Энношиту ценной единицей команды, другом, но его не вернуть. Коуши сидит, опустив голову, имитируя излишнюю подавленность. В груди сосущая пустота; наполовину иссохшее сердце пытается биться, обливается кровью.       — Его надо похоронить, — говорит Даичи, — я этим займусь.       — Можно рядом с Наритой, — предлагает Асахи, избегая взгляда Савамуры, — я помогу, если надо.       — Да, — соглашается капитан. — Да, — зачем-то повторяет ещё раз.       — Это тяжёлая утрата для всех нас, — прочистив горло, приглушённо произносит Коуши, — будьте осторожнее.       Ему интересно: как Энношиту могли укусить, если он не был среди тех, кто стоял к тварям лицом к лицу и не был с теми, кто всеми силами удерживал хлипкую дверь; если он только лишь помогал на крыше и проверял остальную территорию. Как, чёрт возьми, его могли укусить?       Сугавара сводит брови к переносице; у него есть одно предположение.       И оно ему не нравится.

***

      Кагеяма сидит на парте Хинаты, пока голова Шоё лежит на его коленях. Пальцы аккуратно — только чтобы не разбудить — перебирают уже грязные рыжие пряди. Тобио смотрит в открытое окно; с улицы тянет едким, серым дымом и жареным гнилым мясом тварей. Можно было бы закрыть окно, думает Кагеяма, но тогда тут будет невыносимо жарко. Он видит Бокуто и Акааши, а затем щурится: это ведь те люди, с которыми они тогда ночевали? Значит — Тобио осматривает всех, замечая ещё нескольких людей Куроо — тот парень, с которым Хината успел поладить, тоже где-то тут. Должен быть, по крайней мере. Хината, наверное, будет рад. Тобио вздыхает и переводит взгляд с окна на лицо напарника; глаза закрыты, ресницы чуть подрагивают во сне, потрескавшиеся губы приоткрыты; он изредка кашляет, но уже не так надрывисто, как ранее — это радует и даёт надежду, что он скоро поправится. Температура спала — он для достоверности касается ладонью прохладного лба.       То, что они вообще смогли дойти — невероятная удача, не иначе. А то, что они смогли дойти без укусов и тут их люди — вообще чудо.       Асахи ушёл минут двадцать назад, оставив в кабинете их одних — всё равно Кагеяма уже проснулся. А новость о том, что их команда всё-таки успела потерять двух людей, с силой режет. Терять тех, кто уже стал близок, неприятно, больно. Не хочется признавать, что больше никогда не получится с ними поговорить, что больше никогда не получится их даже увидеть. Человек был — и вот его уже нет, жизнь — штука странная. Было бы намного легче и проще, если бы человек после смерти исчезал из памяти тех, кто его знал. Ты бы не грыз себя, вспоминая какие-то ссоры; ты бы не страдал, не думал о том, что что-то не успел. Ты бы просто не помнил этого человека, словно его вовсе не существовало в твоей жизни. Ты бы мог жить спокойно. Но мы помним тех, кто ушёл. Мы плачем, чувствуя обжигающую влагу на своём лице; мы плачем из-за того, кто об этом даже не узнает. Мы страдаем по тому, кто уже не существует.       Кагеяма надеется, что с другими всё в порядке — он и правда не хочет, чтобы ещё кто-то пострадал. Особенно Хината. Даже теперь, когда, казалось бы, безопасно — если это так, конечно, можно назвать, потому что сейчас, когда трупы оживают, действительно безопасных мест просто не существует — он всё равно сидит рядом с напарником, не отходя. Чувствует за него ответственность, чувствует, что тогда, когда Хината проснётся, ему нужна будет поддержка, а тогда, когда узнает о потери Энношиты и Нариты — тем более. Кагеяма как никто другой знает, что Шоё будет после этой новости сам не свой. Слишком крепко привязывается к людям. Кагеяма не хочет допустить, чтобы Хината, которому и без того хреново из-за болезни, ещё и этим свою голову забивал. Ему нужен кто-то рядом — тц, каждому человеку нужен кто-то рядом, особенно теперь, когда выжить в одиночку фактически нереально.       В какой-то момент Хината успевает занять одно из первых по значимости мест в жизни Кагеямы.

***

      Рана Оикавы действительно намного лучше выглядит. Разорванные ткани начинают медленно срастаться, покрываясь пока что тонкой корочкой. Ханамаки слегка ощупывает, не забывая следить за реакцией Оикавы — больно сделать уж точно не хочется. Такахиро уверен, что капитану и без того сейчас паршиво: воспаление хоть и немного спало, но всё равно ещё есть; кожа около ровно зашитого разреза чуть припухшая и красная. Пальцы касаются будущего шрама — Оикава тихо шипит от боли, сжав руки в кулаки — ощущение, что его кишки и правда сейчас покинут брюшную полость. Рана горит. Тоору крепко зажмуривает глаза, откидывая голову назад; у него и раньше были операции из-за огнестрела, но такой боли — вероятно, потому что ранение воспалилось и приходилось ковыряться в теле несколько раз — тогда не было. Он терпит из последних сил, стараясь держаться. Ведь он — капитан, а значит не должен давать слабину.       — Всё же даже лучше, чем я предполагал, — задумчиво тянет Матсукава, стягивая с рук стерильные перчатки — спасибо Иваизуми, который принёс новую пачку, — ещё немного и можно устраивать праздник Хаджиме-куну. Особенно младшему.       — Он наверняка соскучился по полужопицам капитана, — подхватывает Ханамаки, с удовольствием наблюдая, как меняется выражение лиц и Оикавы, и Иваизуми.       Хаджиме сводит брови к переносице:       — Что за хре...       — Наверняка спит и видит Оикаву, — перебивает Иссей, кидая перчатки в мусорку.       — Одним глазом правую полужопицу, другим — левую, — хмыкает Ханамаки, беря в руки бинт, который, опять-таки, смог достать Иваизуми когда был на вылазке.       — Эй! — подаёт свой голос Оикава, — Макки, Маттсун, хватит! Тут же дети!       Лицо Матсукавы удивлённо вытягивается:       — Какие?       — К... — Тоору запинается, быстро обводя медкабинет взглядом, — Киндаичи!       Ханамаки оборачивается, встречаясь с глазами ужасно удивлённого Ютаро, который несколько раз быстро моргает, а затем открывает рот, намереваясь что-то сказать, но не решается, переводя взгляд то на Такахиро и Иссея, то на капитана и обратно. О том, что он уже давно привык и о том, что его детская, не совсем окрепшая психика была сломана ещё очень давно, решает промолчать.       — Киндаичи двадцать пять, уже большой мальчик, — Такахиро начинает вновь перевязывать рану.       — Куними!       — Куними тоже двадцать пять.       — Оикава, ты — единственный тут ребёнок.       — Что? Ива-чан! — Тоору недовольно хмурится, — мне двадцать шесть.       — Меньше, чем через месяц двадцать семь, но ведёшь себя, как будто тебе десять.       — Ой. Ива-чан, — Оикава смотрит Иваизуми прямо в глаза, — с днём рождения.       — Точно, — раздается тут же сзади тихий голос Куними, — с прошедшим днём рождения, Иваизуми-сенпай.       Хаджиме неловко улыбается и кивает головой:       — Спасибо.       — Мы должны это отпраздновать, — предлагает Матсукава, помогая закрепить бинт, пропитанный лекарством.       — Тебе лишь бы выпить, — Такахиро, делая финальный узел, фыркает.       — Это — повод, — Иссей пожимает плечами.       — У тебя всё — повод.       — Мне кажется, — Куними отодвигает длинную тёмную чёлку с глаз, — что живой капитан — лучший подарок для Иваизуми-сенпая.       Оикава довольно посмеивается, на что Хаджиме только цыкает:       — Не ублажайте его самолюбие. Дуракава, заканчивай лыбиться. Ты страшный.       — О-о-о, — тянет Тоору, — Ива-чан, ты должен благодарить судьбу за то, что она дала тебе возможность познакомиться с прекрасным Оикавой-саном.       — Я её проклинаю за это.        —Что?       — Что?       Ханамаки громко смеётся, переглядываясь с улыбающимся Матсукавой; простые, лёгкие моменты, в которые ты забываешь, что за окнами — настоящий ад; забываешь, что вот сейчас ты смеёшься — впервые за долгое время — а в следующую минуту уже, вероятно, лежишь на полу, захлёбываясь собственной кровью, пока тварь, наполняя душную комнатку громким рыком, рвёт тебя на куски. В груди появляется яркий, мягкий комок лёгкости и спокойствия. Они все тут, а Оикава смог выжить. Они не потеряли главное звено. Апокалипсис на несколько минут становится чем-то совершенно нереальным; ощущение, словно сейчас они выйдут отсюда — а за окнами ходят люди, спешат каждый по своим делам, город наполнен бегущей жизнью, а в воздухе привычный запах автомобильных выхлопных газов. Но на улице ходят мертвецы, а в воздухе запах гнилого мяса.       Киндаичи подхватывает заразительный смех Ханамаки.       Мимолётное счастье.       Иваизуми замечает, что Оикава всё равно какой-то задумчивый. Возможно, это действие лекарств. Возможно, у него просто неважное настроение — оно и понятно, с такой-то раной. Тоору выдавливает из себя улыбку — Хаджиме щурит глаза сильнее, прекрасно, давно намеченным взглядом видя, что это фальшь.

***

      Даичи лопатой аккуратно выравнивает ещё одну — только более свежую — могилу, под землёй которой покоятся — теперь уже навсегда — их люди. Те, кто столько времени был рядом. Зато, хмыкает Асахи, им больше не нужно из кожи вон лезть, чтобы выжить.       В каком-то смысле Азумане и правда завидует и Нарите, и Энношите, и другим, кто уже умер — не тем, кто снова ожил — потому что считает, что так проще. Какой смысл? Какой смысл жить дальше? Не прекращая ни на секунду бояться, прислушиваться к каждому шороху? Какой, чёрт возьми, в этом смысл? Где гарантия, что всё это — не напрасно? Наверное, Асахи бы давно пустил себе пулю в лоб, если бы так не боялся. Он застрял между, не зная, что выбрать: уйти в вечный покой, или продолжать так жить... — он задумывается — нет, существовать. Хочется покончить со всем этим до того момента, как твоё тело разорвут мертвецы. Асахи кажется, что эти мысли начинают сводить его с ума; он всё больше и чаще думает лишь об этом. Почему люди продолжают так отчаянно бороться? Он стоит на грани, на самой грани выбора, дальше — чёрная пропасть из неизбежно-неизвестного. Делая выбор, ты никогда не можешь предугадать то, чем это всё обернётся, никогда не будешь знать заранее, стоит ли вообще так поступать или лучше сделать по-другому? Эта грань скользкая, приходится постоянно цепляться руками, подтягивая своё тело, чтобы не свалиться в бездну. Сторону выбора, которую ты решишь открыть — зависит целиком и полностью от тебя самого. Ты хозяин своей жизни, ты управляешь ей — до определённого момента; до того самого, пока не решат вмешаться твари, которым придётся (хочешь того или нет) отдать руль и плыть по течению, которое зададут уже они, огибая смертельные опасности, которые буквально на каждом шагу, даже там, где ты и представить не можешь. Твари играют. Играют твоей жизнью, тобой — ты не более, чем съедобная игрушка. С тобой можно сначала немного развлечься, позабавить себя, а затем и весьма вкусно поесть под музыку из твоих истошных воплей, наполненных отчаянью и предсмертной агонией — полная безысходность — под музыку твоей маняще бурлящей горячей крови, в которой мертвецы с огромнейшим удовольствием измажут свои гнилые пасти. Тебе всего лишь кажется, что ты что-то решаешь — твой выбор незначителен, главный ход принадлежит тварям.       Даичи несколько секунд стоит, смотря на две могилы — там, где похоронен Нарита, уже есть небольшой деревянный крест, который сделал Асахи вместе с Танакой, а рядом — совсем новая, свежая, пока что безымянная. Не успели въехать и обустроиться, как уже обзавелись собственным кладбищем. Как иронично — Савамура цыкает.       — Ты слишком о нем печёшься, — Савамура смотрит Иваизуми, ещё раз убеждаясь, кто эти двое. — Сейчас смерть — это нечто нормальное и привычное, она следует за всеми. Ты должен был быть готов к любому исходу.       Сжав руки в кулаки, Хаджиме рывком поднимается на ноги и резко подскакивает к капитану Карасуно, взяв его за грудки и прошипев в лицо:       — Если он умрёт, то я вышибу мозги каждому здесь, — он сильнее хмурится, злясь на невозмутимое выражение лица Даичи, — в первую очередь тебе, — он отпускает Савамуру, хмыкает и, возвращаясь на своё прежнее место, устало трёт виски, периодически смотря на дверь медпункта, за которую унесли Оикаву.       Всплывшее воспоминание, особенно свои же слова, окатывают с головы, словно ведром ледяной водой; она сразу же впитывается в одежду. По спине проходит дрожь. Холодно.       Сейчас смерть — это нечто нормальное и привычное. Это то, что ожидает каждого. Савамура прикусывает губу — больно — хочется извиниться перед Иваизуми за эти слова. Потому что пока не окажешься в похожем положении, то не поймёшь. Да, смерть сейчас — это привычно. Но всё равно ты будешь чувствовать боль от потери близкого. Будет не хватать. Будет тяжело отвыкнуть.       Нишиноя сжимает руки в кулаки.

***

      Тендо зевает. За его спиной только что захлопнулись ворота, а Ширабу что-то говорит, но Сатори пропускает это мимо ушей, потому что, скорее всего, не так уж и важно. Он снова зевает и думает, что после того, как сейчас сходит к Ушиджиме, пойдёт сразу же спать — сейчас как раз уже вечер, а хорошо выспаться — возможность до чёртиков редкая и упускать её ну никак нельзя.       Он останавливается, обернувшись и подняв голову — потому что Ширабу стоит на веранде, которую они сделали, чтобы те, кто тут дежурит, могли видеть обстановку за пределами — задаёт вопрос:       — Не знаешь, где сейчас Вакатоши?       Кенджиро задумывается.       — Не скажу точно, но, — он пожимает плечами, — минут двадцать назад пошёл к складу.       — Спасибо, — отвечает Сатори, — и скажи Ямагате, чтоб сменил тебя через часа полтора-два. Отдохни.       И, повернувшись направо, направляется к складу с оружием и различной едой; со всем, что они добывают. Сатори хмыкает; продукты очень быстро исчезают, хоть они и пытаются соблюдать режим и питаться в небольших порциях — но таких, чтобы не быть голодными. Шимизу просчитала норму для каждого. Она, вероятно, сейчас или у себя в кабинете, или у пленника. Он, Сатори, вроде бы достаточно её припугнул — нет, он бы точно за такое вышиб мозги, если бы она не была хорошим врачом, который всегда нужен — и больше такого не повторится. Интересно, а что сделает Ушиджима, если узнает, что она скрыла заражение Семи?       Ушиджима находится между полок с блокнотом и карандашом в руках. Он, сосредоточившись, смотрит сначала на название какой-то банки — скорее всего, консервы; незаменимая вещь — и отмечает в блокноте.       — Знаешь, Вакатоши-кун, — неожиданно говорит Тендо, замечая, как капитан вздрагивает, но вида не показывает, просто переводя взгляд с листа бумаги на опирающегося плечом о стеллаж Сатори, — ты и правда отлично бы смотрелся в фермерской одежде.       — Тендо.       — В таких широких, рабочих брюках. И в соломенной шляпе.       — Тендо.       — Среди стада коров.       — Нет, Тендо.       — Да, Тендо, — передразнивает Сатори, — закрываю глаза и вижу, как ты заботливо её гладишь. Подумай над этим ещё раз.       — Ты что, — недовольно говорит Ушиджима, — теперь до конца жизни мне будешь припоминать ту поездку в деревню?       — Я просто указываю на дело, в котором ты точно преуспеешь. А, — вздыхает, — насчёт плана. Они все сейчас заняты укреплением своего хиленького забора и уборкой трупов с территории. И, надо полагать, очень устали, поэтому, — он делает небольшую паузу, — есть предложение дать им ещё сильнее расслабиться, а затем напасть. Они точно не будут готовы к такому.             — Неплохо, — произносит Ушиджима, левой рукой потирая подбородок, — тогда сегодня тоже отдохнём, а с утра продумаем детали. Кто сегодня на дежурстве?       — Ты снова забыл график? — Тендо хихикает, — вообще Гошики и Охира. Но Гошики-кун вряд ли готов, он всё ещё не может оправиться после смерти Семи.       Ушиджима кивает, соглашаясь.       — Поэтому я сейчас до Ямагаты.       — Поставь ему только ночную смену, — говорит Вакатоши, — утром я его заменю.       Сегодня им и правда стоит всем поспать и расслабиться — хоть немного — отдохнуть перед тем, что их ждёт уже совсем скоро.

***

      — Это не твоя вина, — говорит Сугавара, подойдя к Даичи, — и мы ничего не можем сделать.       Савамура только лишь качает головой, смотря куда-то в пол. Он понимает, что Коуши целиком и полностью прав, но так просто смириться с потерей ещё одного своего человека, которого знает уже приличное количество времени, не может. Хочется что-то произнести, возразить, но все слова застревают в горле, вырывается лишь глубокий, шумный выдох.       — Даичи, — Коуши берёт руку капитана, нежно поглаживая подушечками пальцев немного грубую кожу, — всё будет в порядке. Мы больше не допустим того, чтобы кто-то ещё погиб. Но нам нужно двигаться дальше.       — Да... — Даичи неуверенно кивает головой, а затем перехватывает руку Сугавары и тянет на себя, заключая в объятия. Чувствует, как Коуши расслабляется и как он крепко обнимает в ответ, уткнувшись носом в шею. — Я знаю. Но, Суга, если мы не сможем?       — Верь в лучшее. Оптимизм — единственное, что сейчас нас спасёт, ну или, по крайней мере, не даст свихнуться окончательно. Не забивай себе голову. У каждого человека свой срок, дольше положенного всё равно не проживём.       Голос у Сугавары тихий, вкрадчивый. Такой, что хочешь или нет, а поверишь в то, что он говорит. Даичи невольно расслабляется, так и не выпуская Коуши из кольца рук. У каждого свой срок, ага. Разумеется. Он понимает — пытается понять — то, что сейчас чувствует Савамура. Их, Карасуно, всё равно осталось не совсем уж и мало — тем более, Хината и Кагеяма, к огромному счастью, смогли добраться в целости. Сугавара уверен, что Шоё быстро встанет на ноги; у них имеются все необходимые лекарства. Главное, чтобы не пришлось отсюда уходить — хотя, в принципе, это будет плохо для всей команды. Нужно и уйти целым, и найти новое, безопасное жильё, коего совсем немного. Токио огромен и тварей тут тьма — они на каждом шагу. Сейчас мертвеца здесь нет, а стоит моргнуть — уже впивается в твою шею.       Коуши целует Даичи в щёку, отстраняясь. Он смотрит на капитана с улыбкой — до ужаса нежной, успокаивающей — такой, что хочется, на самом-то деле, забыть про весь апокалипсис, про всех тварей, про всё. Савамура иногда думает, что просто не заслуживает Сугавару: это ведь грёбаный ангел. Он знает, как нужно поддержать, успокоить в трудной и опасной ситуации, когда в голове бьётся одно единственное — паника. Он умеет находить к каждому свой подход — Коуши точно никогда не думал работать психологом? — а ещё превосходно разбирается в медицине. Единственное, что получается у него плохо — стрелять. Но это ведь ничего страшного, да?       С улицы тянет вонючим и чёрным дымом. Савамура цыкает и, поборов себя, поднимается, закрывая окно. Будет душно, но это лучше, чем дышать варёными тварями.

***

      Улицу поглощает темнота. Она безжалостно сжирает свет — так же, как твари свежее мясо. Куроо невольно отмечает, что наступает время мертвецов, и Бокуто с Акааши — Инуока и Такетора, вроде бы, с ними? — уже стоит возвращаться. Кабинет тоже охватывает темнота, но фонарики они не включают в целях экономии батареек — чёрт знает, когда пригодятся ещё. В темноте не так уж и сложно ориентироваться. А ещё блики от света в окнах могут привлечь совсем уж нежелательное внимание как со стороны тварей, так и со стороны выживших. А тут, думает он, и так уже слишком много людей. Хорошо, что академия довольно-таки большая и просторная.       Тетсуро выглядывает в окно — костёр разведён прямо под окнами кабинета, в котором живут — если это так можно назвать — он и Лев.       — Кажется, — тихо произносит Куроо, — огонь и запах привлекут намного больше внимания, нежели фонарики.       — Хм? — Лев подходит сбоку, — Вы что-то сказали, Куроо-сан?       — Нет, — Тетсуро отрицательно качает головой, заодно и откидывая надоедливую чёлку, — ничего.       — Вы точно в порядке? — спрашивает Хайба, осторожно делая шаг вперёд — ближе к капитану. Тетсуро совсем немного ниже. Лев, секунду поколебавшись, протягивает руку, и аккуратно, боясь, убирает отросшую чёлку Куроо ему за ухо.       Тетсуро резко разворачивается лицом к напарнику и поднимает голову, внимательно смотря ему прямо в глаза.       — Всё нормально, не беспокойся.       Не совсем нормально, тут же думает он, но если Лев узнает, то будет волноваться сильнее, а это никому не нужно. Да и — Тетсуро усмехается — Хайба наверняка прекрасно понимает, что Куроо нагло лжёт. Взгляд Льва цепкий, пытливый; такой, словно он пытается заглянуть в самую душу и узнать все беспокойства.       Хайба снова поднимает руку, чтобы ещё раз убрать мешающие волосы капитана с глаз.       Бокуто резко тормозит, взглядом впиваясь в широкую спину Льва, который слишком близко стоит к Куроо и — Котаро щурится — гладит его по щеке? Тетсуро не отводит взгляда с напарника, ничего не говоря — как и, в принципе, сам Лев.       Акааши, остановившийся буквально в полуметре позади Бокуто, очень хочет уронить лицо в ладонь, но держится — этими самыми руками несколько минут ранее он таскал гниющие трупы.       — Охо... — тянет Котаро и тут же отскакивает к стене — Лев мгновенно оборачивается.       Кейджи думает, что это и правда переходит все возможные и нет границы. Почему бы просто не оставить их в покое? Он быстрым шагом преодолевает расстояние до Бокуто и хватает друга за руку, потянув дальше — в сторону их кабинета.       Из дверного проёма появляется чёрная голова Куроо, а затем — Льва.       — Парни, — озадаченно хмыкает Тетсуро, — что вы делаете?       — А, ну, мы это... — запинается Бокуто, начиная неловко посмеиваться, — ...яправданичегоневидел!       — Чё?       — Куроо-сан?       — Чё? — снова повторяет он.       — Извините, — вмешивается в разговор Акааши, с упрёком посмотрев на Бокуто, — мы закончили уборку во дворе и шли к себе в кабинет. Инуока-сан и Такетора-сан уже у себя. Во дворе остались только люди Савамуры-сана, — неторопливо поясняет он, — и ещё раз прошу прощения за Бокуто-сана. Он переработал, — выделяет последнее слово и снова стреляет в друга взглядом. — мы пойдём, — он едва заметно кланяется, прощаясь, — хорошего вам двоим отдыха.       — И вам, — ещё более озадаченно кивает Куроо в ответ.       Наверное, Акааши многого стоило, чтобы привыкнуть к странностям Котаро. Но он классный, думает Куроо, а затем пихает Льва локтем в бок:       — А ты чего столбом встал? Иди перекуси и ложись спать.       Хайба тут же хитро улыбается:       — Вы тоже, Куроо-сан.

***

      Танаке начинает казаться, что ещё немного и его кожа растает. Потому что мало того, что на улице невозможно душно, так ещё и жар от костра. Если к ним кто-нибудь после этого придёт — неважно, будь это выжившие или трупы — Рюноске не удивится, потому что такой огонь не заметит только... да все его заметят, как и шум днём — его, наверное, не только весь Токио слышал, но и вся Япония. Со стороны забора приглушённо доносятся хрипы тварей, которые недавно подошли — их немного, поэтому пусть стоят. Какая разница, если вреда они в данный момент не принесут? Но это жутко — Танака ёжится — оборачиваться и видеть, как в темноте на тебя в упор, не моргая, смотрят белые, заплывшие глаза мертвецов.       Яхаба и Ватари сидят недалеко от огня, следя за тем, чтобы он не разошёлся дальше, чем следует. Хоть они и выкопали яму, в которую скинули мертвецов, это всё равно не является абсолютным гарантом безопасности.       Асахи сидит с другой стороны, изо всех сил стараясь не уснуть. Ему ведь ещё идти за Нишиноей, который в данный момент на крыше вместе с Хитокой, а затем к Даичи и Сугаваре, чтобы те шли на ночную смену. Тсукишима и Ямагучи недавно отправлены отдыхать — и так отлично, даже превосходно, потрудились. Такой натиск тварей не каждый сможет столько времени сдерживать. Азумане думает сказать Даичи, что парни из остальных команд заслуживают такой же похвалы — без них ничего бы не вышло.       Огонь лижет своими языками тёмное, ночное небо. На улице становится чуточку прохладнее, а треск огня дарит чувство умиротворения. Яхаба закрывает глаза, а затем открывает, встречаясь с жестокой реальностью, которая больно бьёт. Перед глазами не мирная посиделка у костра со всеми членами их команды, а горящие в ярком пламени мертвецы, пока другие, оставшиеся, стоят у забора, крепко в руках сжимая металлическую сетку, и клацают зубами, издавая нечеловеческие гортанные хрипы. Твари хотят жрать, твари хотят кровь.       Танака садится рядом с Асахи, видя, как он клюёт носом.       — Иди, — говорит Рюноске, — я справлюсь. Асахи-сан, тебе стоит отдохнуть.

***

      Тревога наконец ушла. Теперь он уверен, что все его страхи, скорее всего, напрасны и с Оикавой всё будет в порядке — он немного полежит, чтобы прооперированная рана затянулась, и сможет встать. На немного, конечно же. Никому ведь не нужно, чтобы шов разошёлся, ведь так? Хаджиме смотрит на спящее лицо Тоору и думает, что будет, когда он узнает о том, что Кагеяма и тот рыжий тоже в этой же академии, только двумя этажами выше. Иваизуми догадывается, что Оикава захочет что-то выкинуть — к примеру, застрелить этих двоих — беспокойство неприятно сдавливает грудную клетку — или ещё какой-либо конфликт. Несмотря на то, что он, Иваизуми, знает Оикаву столько лет — всё равно не может точно сказать, что сделает Тоору в том или ином случае. Слишком непредсказуемый. Слишком своевольный. Слишком уверен в себе.       Слишком идиот.       Иваизуми глубоко вздыхает и, игнорируя взгляд Ханамаки, который тут же возвращается к чтению какой-то книги — что, вязание? серьёзно? — убирает упавшую прядь волос с глаз Оикавы. Спина затекает от долгого и постоянного пребывания в одном и том же положении, но отходить он и не думает — важно быть тут, важно быть рядом, чтобы Оикава чувствовал его, знал, что всё в порядке, не волновался.       В голове Матсукавы крутится множество мыслей. Что они будут делать дальше, когда капитан восстановится? Что они в принципе делать дальше будут? Что их ждёт? Они умрут? Или нет? Кого-то потеряют? По спине проходит слабая волна дрожи; неприятно, страшно, накрывает с головой. Мысли вязкие, словно болото — хочешь выбраться, но ещё сильнее уходишь на дно, с которого невозможно всплыть. Любая мысль о будущем пугает, любая мысль о том, что сейчас творится за стенами академии, о том, что именно сейчас, в этот самый момент, где-то кого-то раздирают на части, заставляет начать нервно посмеиваться, ощущая себя в тупике. Смотришь вперёд — стена, влево — стена, вправо — стена, назад — стена. Больше не можешь выбраться. До ушей доносится рычание твари — такое знакомое, то, что никогда и ни с чем не сможешь спутать даже при огромном желании — и не знаешь, что делать, как себя спасти, ты в четырёх стенах, в стенах собственного разума. Дыхание рваное, сбитое, задыхаешься под бешеное биение — Иссей кладёт на своё сердце правую руку и закрывает глаза, делая несколько глубоких вздохов. К апокалипсису нельзя привыкнуть. Сколько бы времени не прошло — страх останется. Все боятся, но не каждый признается. Человечество на грани вымирания — буквально — и это тоже жутко. Матсукава, когда по земле ещё не разгуливали ожившие мертвецы, много раз думал о том, как люди исчезнут с лица земли — в конце концов, это неизбежно, потому что всё рано или поздно умирает — но никогда не думал, что так. Выжившие не смогут создать новый мир, мир без тварей. Иссей усмехается этой мысли. Мертвецов слишком много, их будет невозможно уничтожить абсолютно всех, а те, кто умирает — будут оживать вновь. Все они заражены. Все до одного.       Выхода нет. Выживание действительно становится с одной стороны совершенно бессмысленным. Можно ли назвать выжившего трусом, что не смог убить себя? Или же можно его назвать героем, который не побоялся остаться в этом чудовищном мире?       Выжившие воют с выжившими, выжившие воют с голодными тварями. Война, которой нет конца.       Или ты, или тебя. Другого варианта больше не существует.       Но выбор всегда за тобой.       Оикава чуть хмурится во сне, а затем снова расслабляется.       Ханамаки перелистывает страницу, чувствуя неприятный запах горелого мяса и дым.

***

      Ушиджима, закинув руки за голову, лежит на свой кровати и пялится в серый потрескавшийся потолок. Сон никак не идёт. Сейджо — их часть, которую видел Тендо — в той самой академии. Там ли Оикава? С ним всё в порядке?       Мысли не дают покоя, не дают заснуть.       Кулак с силой касается чужого носа — Тоору чувствует резкую боль, а затем — как начинает бежать совсем тёплая кровь. Он скалится, чувствуя неконтролируемую ярость во всём теле; словно его подменили, словно это сейчас — не он; тело лёгкое и двигается само по себе. Не моргает, задыхается от распирающего гнева. Кровь попадает на искусанные губы, во рту мерзкий, тошнотворный металлический привкус. Дыхание тяжёлое, даётся через раз; сердце больно сжимается внутри, разбивается на миллионы острых лезвий, которые безжалостно впиваются в лёгкие — насквозь.       Оикава бьёт в ответ — разбивает губу, второй удар умело блокируется. Бесит, бесит, бесит, чертовски бесит.       — Иди к чёрту, — сквозь нервный смешок шипит Оикава, дёргая руку на себя и пытаясь нанести ещё один удар.       Блокируется.       Ушиджима с силой сжимает зубы; внутри что-то с треском ломается; настолько громко, что оглушает. В глазах Оикавы ярость, смешанная с отчаянием. В его, Ушиджимы, собственных глазах — раздирающая боль и безысходность. Хочется разорвать кожу, переломать рёбра и вырвать болящий ком, чтобы больше никогда не чувствовать. Забыть.       Оикава делает резкое движение влево, отвлекая на считанные секунды внимание Вакатоши, а затем бьёт в скулу, вкладывая все свои чувства, всю свою силу, вкладывая себя. На Ушиджиме новый военный жилет, на плече красуется вышивка — внутри тёмно-сиреневого круга голова орла. На его, Тоору, плече, вышивка, залитая приятным бирюзовым цветом, а внутри — аккуратный лист. Непривычно. Непривычно видеть друг друга в разных формах. Непривычно стоять по две разные стороны — лицом к лицу, друг против друга.       — Где Оикава? — Иваизуми приоткрывает дверь, замечая за ней своих людей, — уже час найти не могу, — хмыкает он, подходя к своему шкафчику.       Матсукава, стягивая чёрные перчатки с рук, усмехается, как и натягивающий лёгкую футболку Ханамаки. Остальные просто пожимают плечами — чёрт знает, где сейчас носит Оикаву. Он, вроде бы, шёл за ними.       — Пойду к чёрту только сразу после тебя, — выплёвывает Вакатоши, — Оикава.       С того момента прошло уже несколько лет, но Ушиджиме кажется, будто всё произошло вчера; он до сих пор помнит взгляд Оикавы и его голос, дрожь в котором Тоору так сильно пытался скрыть.       В грудной клетке снова начинает болезненно тянуть.       Он запускает ладонь в волосы, прикрыв глаза.

***

      Лев стягивает с себя свой жилет, аккуратно, боясь разбудить, накрывает им уже уснувшего Куроо. Тетсуро хмурится и сильнее кутается — хотя в кабинете настоящая духота. За окном пляшет свет от огненных языков, которые с удовольствием поглощают мёртвые, гнилые тела, превращая их в пепел. Куроо лежит на полу — там, где они предпочли спать, потому что на партах или стульях — жуть как неудобно. Чуть повернёшься — и уже валяешься на полу. Он спокойно, размеренно дышит, приоткрыв рот — и это, чёрт возьми, думает Лев, слишком, чересчур мило. Куроо расслаблен максимально, он полностью доверяет свою жизнь Льву, даже не допуская мысль о том, что Хайба не сможет его защитить. Они — команда, они — одно целое. Они — кровь, текущая по организму. Абсолютное доверие.       Хайба опирается спиной о прохладную стену — как раз под немного приоткрытым окном — а затем, потянувшись левой рукой к автомату Куроо, который он поставил рядом, убирает оружие, чтобы Тетсуро не задел во сне и не проснулся.       Дыма становится намного меньше, Лев делает вывод, что твари уже догорают. Выстрелов не слышно, значит, новых мертвецов или не так много, или их нет вообще — в последнем, конечно, он очень сильно сомневается. Но и прислушиваться — снова — к гортанным хрипам восставших монстров не спешит. Взгляд снова падает на спящего Куроо.       Редко выдаются такие спокойные минуты. Минуты, в которые можно уйти в себя, в свои мысли, расставить — или хотя бы попытаться — всё по полочкам.       Вокруг тихо, настолько, словно больше никого, кроме самого Льва и Куроо, не осталось.       — Надеюсь, Вы хорошо отдохнёте сегодня, Куроо-сан, — шепчет Лев, поправив жилет, которым укрыт капитан. ***       Сугавара всматривается в темноту, пока Савамура внимательно следит за огнём — он уже догорает. Ночью становится холоднее, особенно на крыше — прохладный ночной воздух ловко забирается под одежду. Хорошо, что они захватили два пледа. Винтовки поставлены так, чтобы в любую секунду можно было стрелять.       Серый дым поднимается вверх от кучи горящих трупов, растворяясь в ночном небе, на котором видны ярко горящие звёзды. Ещё немного и территорию академии полностью окутает плотное чёрное полотно, сквозь которое будет тяжело что-то разглядеть. Коуши знает, что придётся в основном ориентироваться на звук — сейчас хрипы доносятся со стороны забора, от тварей, которые остались. Но ситуация в любую минуту — нет, секунду — может измениться.       Коуши молча смотрит в сторону небольшого леса; кроны деревьев громко шумят, мешая искать источник опасности. Неплохо было бы сюда фонарики. Но даже любой яркий блик может привлечь лишнее внимание. Хотя то, что сегодня сюда не сбежалась вся Япония вместе с соседними странами — действительно поразительно. Сугавара понимает, что им нужно стараться обходиться без выстрелов. Он, оглянувшись на Даичи и убедившись, что тот увлечён огнём и не смотрит, достаёт из глубокого кармана глушитель, с помощью которого получится отстреливать мертвецов почти без звука.       И делает пару точных выстрелов, ломая пулями черепа монстров.

***

      В медкабинете сейчас вся их команда. Остальные спят; все, кроме Иваизуми.       Ему не хочется. Через часа два нужно будет разбудить Ханамаки, чтобы он заступил на ночное дежурство — потому что кто-то всё равно должен следить как за тварями, так и за другими выжившими. Хаджиме сомневается, что они предупредят в случае нападения мертвецов.       Он поднимает взгляд на окно, сквозь которое видно совсем тёмное, чёрное небо с ярко мерцающими звёздами. Оикава, наверное, сейчас бы смотрел, не отрывая взгляда.       По телу разливается долгожданное спокойствие, в голове нет навязчивых мыслей о мертвецах и о том, что будет завтра. В голове только сегодня, только сейчас; именно так, как и должно быть. Никакого прошлого. Только настоящее. Тишина впервые за долгое время не давит, словно хочет раздавить, уничтожить, а приятно обволакивает мягким невидимым коконом, из которого не хочется вылезать. Кажется, будто время останавливается, давая возможность впитать этот момент в себя, в свою память.       Иваизуми смотрит на мирно спящего Оикаву, а затем, пододвинувшись ближе, чуть привстаёт и целует его в лоб, отодвинув мешающие пряди волос.       На мгновение кажется, что жизнь налаживается; что будет всё хорошо.       Кажется.