Выбор

      Оставить поиски — эта мысль посещает голову Акааши уже далеко не в первый раз. От его людей нигде нет ни одного следа. Они могут быть где угодно — и очень вероятно, что уже давно покинули сжирающий всё на своём пути Токио, пытаясь выжить в каком-нибудь другом, более тихом и спокойном месте, где нет такого количества тварей. Решение, на самом-то деле, отличное и разумное, Акааши и сам бы так давно сделал, если бы не обстоятельства.       Разумеется, можно перерыть весь город, найти какие-нибудь следы, а по ним — и команду, но Бокуто скорее всего увяжется следом. Кейджи чувствует себя дерьмовым капитаном — он, между прочим, ещё давно, до всего этого, говорил, чтобы на такую должность выбирали кого-то другого.       А Бокуто...       Бокуто быстро и превосходно влился в поредевший состав Некомы, спевшись с их капитаном настолько сильно, что может показаться, будто они — потерянные братья, не иначе. Забирать это у ставшего близким человека слишком жестоко. Бокуто достоин лучшего, нежели непонятные скитания по опасным улицам Токио и поиск призраков.       Под подошвой пыльных ботинок тихо хрустит мелкий мусор, раскиданный везде и разнесённый ветром. Заряженная винтовка висит на тканевом, в некоторых местах пошарканном, ремешке на плече, готовая к использованию.       Тихо. И тишина эта кажется ужасно подозрительной, словно затишье перед бурей. Уставший мозг подкидывает множество мыслей, как из, к примеру, ближайшего поворота вываливается целая толпа голодных тварей, от которых некуда бежать. Или как он сам поворачивает, натыкаясь на стадо, бездумно стоящее на месте, хрипящее и смотрящее заплывшими глазами. И бежать опять некуда.       Кейджи отмахивается, и, зевнув, неспеша приближается к одной из брошенных машин. На водительском месте сквозь грязное и пыльное окно виднеется человеческий силуэт. Акааши осторожно стучит по стеклу костяшками пальцев, и, выждав несколько секунд, открывает дверцу, мгновенно сделав шаг назад. Кейджи хмурится, носом утыкаясь в свой локоть, чтобы хоть немного спастись от смердящего аромата во всю разлагающегося мяса — нагретый палящим солнцем душный салон авто явно своё дело сделал. Тело не шевелится, по-хорошему можно было бы расслабиться, но Акааши всё равно с настороженностью несколько раз тыкает в него дулом заряженного автомата. И когда не получает никакой реакции, кроме взлетевших мух, немного расслабляется, принимаясь быстро обыскивать бардачок и разные карманы.       Он вертит в руке незаконченную пачку жвачки, со вздохом закидывая в пустой рюкзак. На заднем сидении обнаруживается только пустая бутылка из-под воды и мусор.       Чудесно, думает Акааши, отходя от автомобиля. Он ушёл ещё утром, несколько часов назад, когда солнце только начинало подниматься на безоблачное (в отличие от их будущего) небо, но за всё это время толком ничего не нашёл. Ни следов своей команды, ни еды — несколько пачек переломанной лапши из какого-то обчищенного ларька не считаются.       Недалеко из-за слабого ветра шуршит пакет. Акааши бросает на него осуждающий взгляд, продолжая идти вперёд по грязному, замусоренному асфальту. Он проходит мимо валяющихся трупов, которые, судя по внешнему виду, уже такие давно: кожа, покрытая трупными пятнами, почернела из-за солнца и тепла, а в глазницах вовсю копошатся личинки, выжирая мёртвую плоть.       Шелест деревьев и пение птиц успокаивают. Если закрыть глаза, поднять голову, подставляя лицо обжигающим полуденным лучам, то может показаться, словно весь конец света — не больше, чем очень идиотский сон, подкинутый уставшим на работе мозгом. Как-то кто-то из его команды ляпнул, что зомби-апокалипсис — это, вероятно, очень классно, представьте себе, капитан: никакой работы, никаких денег, на улицах тишина и кучка тупорылых мертвяк, но уж мы-то точно их перебьём.       Ага, перебьют. Тупорылые мертвяки — их.       Как в воду глядел, хмыкает Акааши, пиная пластмассовую банку — она, ударившись о носок ботинка, с глухим звуком отлетает в сторону, покатившись к бордюру. Работы и денег, может, теперь и нет — как и спокойствия, безопасности, сна и еды. А то, что в скором времени им, видимо, придётся каким-то чудом осваивать какую-нибудь инедию, сомнений всё меньше и меньше с каждым чёртовым днём. Солнечных лучей хоть жопой жуй, а вот материальной еды — целое ничего. Акааши даже не соврёт, если скажет, что с начала апокалипсиса потерял уже достаточное количество килограмм; и теперь всё кости неприятно, болезненно, торчат из-под кожи.       И единственное хорошее, что произошло за всё это время — встреча с Бокуто. Которого он, Акааши, едва не пристрелил, спасибо мертвецам — появились невероятно вовремя и не позволили совершить главную в жизни ошибку.       Он подходит к небольшому магазинчику, когда-то бывшему очередной мелкой круглосуточной забегаловкой. Разбитое стекло хрустит под ногами; Акааши, вслушиваясь, медленно перелезает через большое окно, оказываясь внутри. И тяжело вздыхает, с каждой секундой теряя надежду что-то тут найти, но проходит вглубь, между узких рядов. За дверью на склад слышится шум, становящийся с каждым шагом всё отчетливее: приглушённый хрип и звук скребущихся по лакированному дереву рук.       На некогда белой двери чем-то острым вырезано «не открывать». Закусив губу, Акааши тянется к ножной кобуре, доставая с тихим лязгом нож. По звуку там не должно быть толпы тварей, одна, — максимум две — но внутри всё равно зарождается страх, вынуждая сделать глубокий вздох. Кто знает, может, он ошибся, и там — толпа. Или он не сможет справиться с мертвецом.       Выругавшись себе под нос, поворачивает ключи, торчащие в замочной скважине, пинком распахивая дверь. Тварь, тут же реагирующая на звук, мешает ей удариться о стену, тормозя собой. Мертвец громко рычит, словно злясь за удар, идёт прямо на отступившего назад Акааши. Руками с обломанным до мяса ногтями крепко хватается за рукава тёмной футболки, одолженной у Бокуто, потому что собственная одежда или слишком разорвана, или только после стирки, провонявшая гнилью из-за недавней уборки. Лезвие входит в голову под косым углом с привычным хлюпаньем. Тварь — явно бывшая молодой девушкой — затихает, разжимая ладони, падает на пол; под головой растекается вязкая, тёмная жижа, перемешанная с мёртвой кровью, пачкая и без того слипшиеся в сосульки волосы.       Кейджи, с облегчением выдохнув, перешагивает тело, проходя в только что открытую подсобку. В глаза бросаются полосы и царапины, оставленные на внутренней стороне двери. Он на секунду застывает в удивлении, оборачивается на убитого мертвеца — топит жалостью. Девушку, видимо, укусили, и те, кто был с ней, запер тут. И она, бьющаяся в агонии и животном страхе, ногтями скребла по двери, ломая их до крови и мяса.       И это страшно — вот так вот умирать. Запертой в тесном помещении, в окружении коробок — Акааши заглядывает внутрь и присвистывает (он явно сорвал настоящий джек-пот, большинство из них наполнены какими-то консервами и продуктами быстрого приготовления вперемешку с бытовыми предметами типа туалетной, спасибо всем богам, бумаги и зубной пасты) — с ясным пониманием, что укус — это смертельный приговор. Медленно сгорать, чувствуя, как собственный организм не справляется с разбежавшимся по крови вирусом, как он медленно сжирает сам себя, а под рукой теперь ненужные продукты и висящий на поясе нож. Решиться убить себя не каждый сможет, даже если и знает, что уже не выжить.       Самая паршивая мысль — это чёткое осознание, что ты умираешь. Что тебе уже никак не помочь.       Да и помочь-то, оказывается, некому.       Это страшно — Кейджи передёргивает плечами, морщась от холодных мурашек, пробежавших по спине. Если его укусят, он бы предпочёл пулю в голову.       Акааши качает головой, думая о том, что нужно бы их с Бокуто машину подогнать поближе, чтобы стаскать максимальное количество всего.

***

       — Что нам делать? — пятится назад, поясницей врезаясь в парту.       Твари громко, надрывно рычат. Они толпятся в коридоре, прилипнув к хлипким окошкам. Руками бьют по стеклу, в углу которого уже тянется широкая трещина, расползаясь кривой паутиной. Их пасти в свежей ярко-красной крови. На стекле остаются алые разводы.       Этого бы не случилось, не пропусти они заражённого. Ячи громко сглатывает, вцепившись в стул стальной хваткой, потому что ноги трясутся и колени позорно подгибаются. Когда они решили отправиться сюда, то не думали, чем всё может закончиться. Идея сбежать из дома и нарушить карантин, введённый несколько дней назад из-за чрезвычайного положения в стране, — да что уж там говорить, в мире, судя по новостям, ситуация не лучше — и отправиться в академию, чтобы провести тут пару ночей, казалась очень заманчивой. Распространить информацию среди всех учеников — дело плёвое, а там уже собрали желающих смельчаков, обозначили место встречи и время; кто-то взял камеры, кто-то — просто телефоны.       Ячи с самого начала, как только они вскрыли висящий на воротах замок и начали пропускать людей внутрь, говорила, что кашляющего бледного парня впускать не стоит. Он клялся всеми богами и родственниками (даже любимым кактусом), что простыл, сидя под кондиционером.       Но парень умер с наступлением глубокой ночи, когда все решили немного отдохнуть и поспать. Он умер, и, восстав, умудрился кого-то пожрать. Кого-то, кто не успел вскрикнуть прежде, чем зубы впились в глотку, вырывая кусок мяса, заливая вокруг всё кровью.       По-хорошему, нужно было делать ноги из академии сразу же, как только обнаружили оживший, жрущий труп, а за ним следом — ещё один такой же. Но они заперли все двери, чтобы никто извне не проник сюда и не помешал, а ключи остались у человека, которого укусили первым. Подходить к ожившей твари, мечтающий оторвать кусок мяса от всего, чьё сердце гулко бьётся в груди — такое себе. На это никто не решился.       Они думали, что справятся. В конце концов, мертвецов двое-трое, не так уж и много.       Не справились.       Ячи переводит взгляд с рвущихся сюда тварей на трясущуюся однокурсницу, имя которой даже не знает.       Страшно.       Страх вязкий, липкий. Паутина — и чем больше, сильнее бьёшься, чтобы выбраться, тем сильнее запутываешься, приклеиваешься, а затем вылезает паук и жрёт заживо.       Трещина на окошке становится больше. Ячи на секунду кажется, что она слышит хруст стекла.       Страх не просто холодный, он ледяной. Тело будто в лёд превращается, становится тяжёлым, неповоротливым. Шевелиться невозможно. Хочешь кричать, громко, так, чтобы точно голос сорвать, но вырывается лишь едва слышный хрип.       Выхода только два — или через дверь, сейчас подпёртую стулом, или через окно, но шанс разбиться или переломать пару конечностей выше, чем просто выбраться — прыгать с третьего этажа удовольствия мало. Медленно умирать в луже крови, сломав шею, или медленно умирать, чувствуя, как тебя раздирают по кускам, выпивая последние вдохи. Делай свой выбор.       Страх удушающий, животный. Петлёй изо льда затягивается на шее, выжимая из лёгких последние капли кислорода. Они горят огнём, тянуще болят; рот распахивается в попытке урвать крупицу воздуха.       — М-мы сдохнем, — заикаясь, едва не кричит девушка, не отрывая широко распахнутых глаз от мертвецов.       — У меня есть идея, — срывается с языка Ячи.       Я не умру, набатом бьётся в голове, я не умру сейчас, я не могу, я выживу.       Идея кажется безумной, но Хитока старается убедить себя: другого выхода нет, может получиться только так.       Один шанс. Один выбор.       Отлетевший от двери на полметра стул глухо ударяется. Чуть сбоку звенит стекло, рассыпаясь; окрашенное в красный падает, хрустит под чужим весом.       Девушка громко вскрикивает, срывается с места, оказываясь рядом с Ячи.       Страшно до тёмных мушек в глазах.       Ячи застывает на месте, с первобытным ужасом в глазах смотря перед собой, не моргая. Рык тварей становится громче; он вспарывает душу. Они победно хрипят, лезут в окно. Парень, с которым ещё вчера утром Ячи записывала одно из видео на свой мобильный, сейчас открывает пасть и тянет руку, пытаясь достать. Тянется вперёд, мордой напарываясь на острый осколок, торчащий из рамы. Вспарывает щёку, доставая до глаза. Ячи чувствует, как к горлу подкатывает тошнота: от увиденного, от густого запаха крови. Осколок проникает в глазницу; по маленькой классной комнате раздаётся хлюпающий, лопающийся звук. Тварь оттесняют чуть назад; осколок выскальзывает из глазницы — пустой, залитой кровью; из неё по распоротой щеке свисает остаток глаза. Кровь течёт по мёртвому лицу.       Собственный крик тонет в какофонии звуков.       Мертвецы напирают. Они переваливаются через оконную раму, распарывая животы об оставшиеся осколки, глухо валятся на пол. Стекло под телами начинает мерзко скрежетать.       Один шанс. Один выбор.       Нельзя умирать.       — Ячи! — Орёт. — Что нам делать?! Ячи!       Хитока крупно вздрагивает, словно очнувшись от транса. Твари за спиной однокурсницы поднимаются, заливают всё вокруг кровью, подходят ближе.       Прости. Прости меня, прости.       Кажется, будто сердце бьётся не в груди, а в горле. Перед глазами на секунду плывёт. Ячи словно со стороны смотрит на себя, на тварей, на однокурсницу. Смотрит на то, как собственные руки до красных отметин хватают чужие, более тонкие; как её карие большие глаза распахиваются ещё сильнее в изумлении.       Ячи с силой отталкивает её от себя. От неожиданности девушка делает несколько шагов назад, пытаясь удержаться на ногах. В шею впиваются зубы, рвут плоть, утягивают ослабевшее тело на пол, склоняясь. В горле бурлит собственная тёплая кровь, толчками вырывающаяся из распотрошённой шеи. По подбородку мертвеца течёт тёмная жижа, крупными каплями падает на пол. Тварь с хрипом жуёт, пока другая — когда-то совсем недавно бывшая лучшей подругой — склоняется ниже, хватает за щёку, прокусывая, отрывая. Перед глазами красная пелена — то ли от боли, то ли от брызжущей крови. В нос бьёт слабый запах только начавшего разлагаться мяса.       Ячи выскакивает за дверь, смотрит по сторонам, срываясь на бег. За спиной доносятся истошные крики, перемешанные с утробным рыком.       Это был единственный шанс, убеждает она себя, заскочив в пустой класс этажом ниже, подпирая стулом дверь. Это был единственный шанс выбраться живой, твердит снова и снова, руками зажимая уши, корпусом раскачиваясь туда-сюда.       Она не замечает, сколько времени проходит. Тяжесть вины камнями ложится на плечи, притягивая к земле с такой силой, что нельзя разогнуться, не сломав себе позвоночник.       Цена выбора.       Крики, эхом отскакивающие от перепачканных кровью стен, давно стихли.       Они стихли в академии, сменившись хрипами.       Но в её голове они звучат до сих пор.       Кажется, что события, произошедшие всего несколько месяцев назад, были очень давно. Будто они — лишь сон.       Ячи смотрит на свои снова дрожащие ладони. Зажмуривается, тряся головой.       Она не должна так делать. Так ведь нельзя.       Так нельзя, нельзя, нельзя — шёпотом повторяет, осев на мягкую, зелёную траву во дворе. Твердит себе под нос, словно мантру.       На улице слышно лишь приятное чириканье птиц и шелест листьев; и совсем чуть-чуть — тихие хрипы тех нескольких тварей, стоящих за забором.       Но в её голове — лишь истошный крик, наполненный до краёв болью от чувства, как тебя рвут живьём.  

***

       Неизвестность пугает и заставляет сжать руки в кулаки.       Им надо наконец поговорить. Это, конечно, стоило сделать сразу и давно — одним движением сорвать пластырь с пульсирующей раны. Оттягивать можно до бесконечности, но потом будет лишь труднее. Больнее.       Иваизуми, стоя перед дверью в медкабинет, думает, пытаясь ухватиться хотя бы за одну мысль. Но в голове — звенящая пустота.       Говорить Оикаве, по сути-то, нечего. Кроме очередных поучений: как делать можно, а как — нельзя, объясняя на пальцах, как маленькому ребёнку. Только это приведёт к очередной, ещё одной ссоре между ними. Что можно сказать Оикаве, если вина лежит на Иваизуми? Это ведь он поддался тогда, в тот день, когда упал чёртов самолёт. Это ведь он столько времени закрывал глаза на очевидное, предпочитая верить тому, чего нет; предпочитая день за днём убеждать себя.       Но даже если убеждать себя раз за разом — оно не станет правдой. Это по-прежнему будет ложь, которую ты скармливаешь сам себе.       Нет, Оикава, конечно, тоже хорош.       Заварили эту кашу они оба.       Расслабиться не помогают даже извечные, тупые шуточки, которые постоянно так и лезут из Матсукавы и Ханамаки. Иваизуми понимает, что они хотят как лучше, стараются разрядить и без того напряжённую обстановку — кажется, если хорошо присмотреться, то можно заметить искры в воздухе — но иногда очень хочется сказать им заткнуться.       Выдохнув, Иваизуми тихо открывает дверь, проходя внутрь. Вся остальная команда на улице, помогает убрать вчерашний беспорядок. От мысли, что снова будет вонять жжёным гниющим мясом, начинает тошнить.       Оикава, сидящий на кровати, поднимает голову. Его лицо заметно осунулось, а тёмные круги под глазами стали ярче.       Его вымученная улыбка режет сердце не хуже самого заточенного ножа. Оикава сжимает пальцы на корешке книги, которую только что читал, смотря на всё, что угодно, только не на Иваизуми.       Отодвинув стул, Хаджиме садится, подвигаясь ближе.       — Нам нужно поговорить, — тихо произносит он, замечая едва заметный кивок головы со стороны Оикавы.       Все слова, которые Иваизуми успел придумать, снова вылетают из головы. Он несколько долгих секунд смотрит на кусающего нижнюю губу Оикаву. И с шумным вдохом протягивает руку, беря прохладную ладонь Оикавы в свою.       Матсукава был прав, когда говорил, что они — идиоты.       Очень хочется вернуться в прошлое. В тот момент, когда всё было хорошо. В тот момент, когда между ними не появилась эта чернеющая пропасть, дна которой не видно. Всё, что остаётся — бесконечно лететь вниз.       Может, стоит сказать, что ему жаль? Он, Иваизуми, как хороший друг, должен был ещё тогда оттолкнуть Оикаву, а не идти на поводу у собственных чувств. Должен был ещё тогда вправить мозги этому кретину (и Ушиджиме заодно).         Оикава хочет кричать. Громко, так, чтобы голос точно сорвать. Иваизуми сидит совсем рядом. Хмурый; он сводит брови к переносице, о чём-то думая. Оикава чувствует саднящую боль в прокушенной губе, отводя взгляд. Он не знает как посмотреть Хаджиме в глаза. Наверное, если Иваизуми его ударит, то будет полностью прав — на этот раз Оикава понимает, что заслужил.       Вина выжигает дыры внутри, как попавшая на кожу кислота. Шипит, дымится, проникает глубже. Осознание всего лавиной падает, сметая, погребая под. Чтобы выбраться нужно руками разгребать, рыть, невзирая на усталость и боль в уставших мышцах, но сил нет. И желания тоже.       Поговорить.       Оикава прячет лицо в свободной ладони.       Иваизуми, прочистив горло, наконец хрипло произносит:       — Давай возьмём перерыв.       Оикава вскидывает голову, непонимающе на него смотря. Он выжидает несколько долгих секунд, а затем хмурится.       — Перерыв?       — Да, — кивает Иваизуми, сильнее сжав его ладонь в своей, — мне кажется... мне кажется, это нам обоим пойдёт на пользу.       Оикава открывает рот, а затем закрывает. Он несколько раз удивлённо моргает, пытаясь переварить и усвоить услышанное. На его искусанных губах появляется натянутая усмешка.       — Хорошо, — едва слышно выдыхает, — хорошо, Ива-чан.       Нихуя не хорошо, думает Иваизуми, нихуя не хорошо. Ему не просто хочется кричать; хочется выть, выдирая из своей груди чувства, превратившиеся в острые шипы, сросшиеся с мягкой, живой плотью. И попробуй вырви их. Они глубоко в теле, глубоко в душе, в самых дальних уголках. Нихуя не хорошо, но это единственное, что кажется разумным — хотя о каком разумном может идти речь, если кто-то из них может умереть в любую минуту.       Они должны как недостающий воздух жадно хватать каждое мгновение, проведённое вместе, потому что следующего уже может не быть. Ценить эти моменты, дышать ими.       Хочется раз и навсегда уже вырвать эту любовь. Она ядом проникает под кожу, смешиваясь с кровью, отравляя. Похоронить в себе, чтобы впервые за очень долгое время вздохнуть полной грудью, не чувствуя щемящую нежность при одном лишь взгляде на другого человека.       Нельзя было давать этим чувствам прорасти. Сейчас уже поздно рвать их, подобно сорнякам — слишком много, слишком глубоко. Хочется, но поздно; да и как жить без них, не вдыхая этот едкий дым, уже непонятно.       Руку Оикавы не хочется отпускать. Ни сейчас, ни завтра.       Никогда.

***

      — Охо-хо! — Бокуто, издав полный восхищения и запредельной радости звук, торопливо выгружает коробки. Он составляет их одну на другую на их территории.       Акааши поклясться готов, что Котаро едва не светится.       И, если честно, Кейджи отлично его понимает: радоваться действительно есть чему. В этот раз вылазка была не просто удачной, она была слишком удачной. Желудок, предвкушая обед, неприятно урчит.       — Ущипните меня, — роняет присвистнувший Инуока. Неожиданно он вскрикивает, и, потирая покрасневшую кожу, недовольно косится на счастливого Такетору: — Эй!       — Чего? — удивляется он, пожав плечами, — ты же сам просил ущипнуть.       — Ну не буквально же!       — Зато действенно.       В то, что им повезло съесть что-то кроме сухой лапши быстрого приготовления и каких-то консервов, имеющих весьма скверный внешний вид внутри жестяной банки, верится и правда с натяжкой. Акааши и сам не до конца верит.       — Боже, — с благоговейным трепетом произносит Такетора, выуживая из коробки один из рулонов туалетной бумаги. — Акааши-сан, я тебя так люблю, — прижимает рулон к груди, — хоть прям вот щас готов жениться. Или пойти храм строить. Или всё сразу.       Инуока сзади сдавленно хихикает. Сам Акааши сдержанно улыбается, полностью разделяя чувства Ямамото. И Бокуто. И остальных.       Мысленно возвращается к исцарапанной ногтями умирающей девушки двери. Внутри что-то слегка сжимает, скучивает. Кейджи, на самом-то деле, не удивится, если сегодня ночью его снова разбудит взволнованный Бокуто, вырывая из лап очередного кошмара. В каком-то смысле успокаивает лишь мысль, что они посещают не только его: за стеной, в соседнем кабинете, Куроо несколько раз кричал — а затем, если судить по звукам, соскакивал или сам, или его будил Лев.       Кошмары выматывают.       Выспаться — и без того роскошь. Пытаешься урвать хоть минутой больше, а в итоге или не спишь вовсе, или спишь с леденящим страхом под рёбрами, хоть и осознаёшь, что сейчас всё спокойно. Что можно хоть на минуту-две расслабиться, погрузиться в нормальный сон, восстановить силы, вытекающие из тела, как вода из дырявого ведра.       Ну теперь хотя бы поедят относительно нормально, единственная радость.       Бокуто тихо подходит, почти подкрадывается, сзади. От неожиданного прикосновения к плечу Акааши вздрагивает, вопросительно глянув на Котаро.       — Ты... — сбивается на полуслове и забавно хмурит брови, подбирая слова, — ты нашёл?       Акааши отрицательно качает головой:       — Нет. Я думал, что в том месте они, возможно, должны были побывать, но ошибся. И, Бокуто-сан, — делает глубокий вздох, — я подумал, чтобы перестать искать.       Бокуто несколько раз моргает.       — Акааши, — тянет он, — ты не должен сдаваться. Я уверен, что если ещё пошарить, то-       — Бокуто-сан, — перебивает Кейджи, нацепив слабую улыбку, — если я прекращу свой поиск, то ничего страшного не произойдёт. К тому же, они могли бы и сами начать мои поиски, нет? — скрещивает руки на груди и ёжится, словно от холода, но на улице по-прежнему жарко и душно. — Не все команды такие, как у Куроо-сана, или, к примеру, у них, — кивком головы показывает на с интересом пялящихся на них Танаку и Нишиною. — Они — семья, но многие команды были не более, чем коллегами. И, если нет возражений, — хмурит брови, — я бы хотел остаться с вами. С тобой.       Бокуто, приоткрывший рот, издаёт лишь короткое «о». Акааши кажется, что он даже слышит, как крутятся шестерёнки в чужой голове.       Но, возможно, он просто всё не так понял. Для него Бокуто стал близким человеком, почти семьёй, ради которой хочется и жить, и выживать, и убивать. А что до самого Бокуто? Он дружелюбен сам по себе — может, конечно, быть по-настоящему пугающим; а ещё может приставить нож к глотке чужого капитана в окружении его вооружённых людей совершенно из лучших побуждений (совершенно игнорируя, что им могли прострелить головы раньше, чем он бы объяснился) — и вот вообще не факт, что считает его, Кейджи, кем-то настолько же особенным для себя. Может, Акааши для него — лишь случайный попутчик, с которым удобно выживать.       — Да.       — Что?       — Да, говорю, — Бокуто неловко чешет затылок, — Акааши.       Его лицо озаряет улыбка — настолько яркая, что, кажется, сейчас ослепит. Бокуто, довольно посмеиваясь, крепко обнимает замершего Кейджи — теперь его очередь удивляться и стоять истуканом — стискивая в своих крепких руках, будто мягкую игрушку.       Тело Бокуто тёплое. И сам он — как солнце.       — Бокуто-сан!       — Чёрт возьми, Акааши! — утыкается ему в основание шеи, шумно вбирая воздух в лёгкие; по спине Кейджи проходит мелкая, но ощутимая, приятная, дрожь. — Как ты вообще мог подумать, что я возражаю?       — Я, — сглатывает ком из слюны, — я рад, что ошибался, — обнимает в ответ, сначала неуверенно положив ладони на чужую горячую спину, обтянутую светлой футболкой (которая явно ему маловата), а затем стиснув сильнее, прижимая к себе.       Инуока снова присвистывает, едва не выронив из рук небольшую коробку с запакованными бутылками воды. Такетора, так и не выпустив из рук рулон туалетной бумаги, хлопает.         Яхаба с тяжёлым, уставшим вздохом отворачивается от происходящего у чёрного входа на территорию. За последние дни он устал настолько, что интерес, небольшим огоньком появившийся внутри, погасает почти сразу же.       Сначала капитан и Иваизуми пропали, потом пришлось ехать в больницу, толком не собрав свои скромные пожитки из их прошлого временного убежища, коим был небольшой одноэтажный дом в традиционном стиле. Потом добираться до этой чёртовой академии, притягивающей неприятности не хуже самого большого магнита; проблемы с капитаном, слетевший в первый раз замок, не менее чёртова Шираторизава, снова проблемы с капитаном, второй раз слетевший замок.       Возникает спонтанное желание упасть прямо на месте — на мягкую, зелёную траву, кое-где окрашенную в неприятный взору ржавый цвет. Кровь на траве давно высохла, впиталась — как и в землю. Ощущение, будто в буквальном смысле ходишь по трупам. Или по их частям. Ситуация всё равно на приятную не тянет.       Краем глаза он замечает движение, поворачиваясь скорее по привычке, чем по желанию. Вдалеке виден небольшой, тонкий силуэт с копной пшеничных волос, собранных в неряшливый хвост. Та девочка из Карасуно, понимает Шигеру, собравшийся отвернуться и пойти в другую сторону.       Но остаётся стоять, пристально вглядываясь — в глазах немного плывёт из-за жуткой усталости; Ячи стоит рядом с забором.       И, если он не ошибается, что-то говорит.       Кому-то.       Кому-то, стоящему по ту сторону. 

***

       — Ячи-сан, отойди, пожалуйста, — раздаётся из-за спины, от чего Хитока вздрагивает и оборачивается в полголовы.       Сугавара стоит в метрах двух, скрестив руки на груди и хмуро прищурившись. В его руках — заряженная и готовая к стрельбе винтовка. Чёрное дуло смотрит в землю.       — Ячи-сан, — повторяет Даичи.       Щелчок предохранителя забирается глубоко внутрь, вынуждая напрячься всем телом. Савамура вскидывает руку с пистолетом, целясь ей за спину.       Целясь в вцепившуюся в забор тварь. Она пытается просунуть сквозь металлические прутья пальцы, руки, пытается коснуться совсем рядом стоящей Ячи. Тварь звонко клацает зубами — и, словно недовольно, рычит. Из выжранной на шее раны — из-за чего голова мертвеца чуть заваливается вбок — торчат разорванные сосуды и изрядно подгнившая плоть. Кожа вокруг сморщилась, как кожура на старом овоще, потемнела.       — Н-не надо, — тихо просит Хитока, вставая к утробно захрипевшему мертвецу спиной, загораживая собой. — Не надо.       Сугавара удивлённо вскидывает брови, растеряно мазнув взглядом по Даичи, а следом — по прибежавшим Ямагучи с Тсукишимой. В свете яркого солнца синяки на их лицах выглядят более фиолетовыми и тёмными, будто трупные пятна на недавно умеревшем.       Страх снова скручивается тугим узлом в животе, пробирает холодной волной дрожи. Ячи приоткрывает рот, пытается что-то сказать — тут же замолкая, мелко трясет головой, облизывает губы и смотрит. Смотрит на них со страхом и чем-то ещё.       Тварь пальцами достаёт до её спины, самыми кончиками касаясь. Рычит громче, с силой толкается вперёд, будто пытается пробиться сквозь забор. Мертвец открывает пасть, стучит пожелтевшими зубами.       — В смысле? — Даичи пальцем оглаживает чёрный, гладкий курок, — Ячи-сан?       — Не надо! — вскрикивает она, хватая полы своей расстёгнутой ветровки — хотя на улице далеко не холодно; даже ветра почти нет — сжимая в дрожащих пальцах, — Не трогайте его! Это мой друг!       Тсукишима давится смешком.       — Ячи-сан, — мягко начинает говорить Сугавара, сделав небольшой шаг к Хитоке, — это не друг.       — Вы... — запинается, — вы ничего не понимаете!       Куда уж нам, думает Кей, поправляя треснувшие — спасибо, Ямагучи, удружил так удружил — очки на переносице.       Страх превращает липкие нити паутины, облепившие тело, в железные цепи. Их не разорвать; они затягиваются сильнее, до боли в мышцах, до треска костей, до выбитого кислорода из лёгких. Ледяные тиски.       Да, это мертвец, но с ним ведь можно разговаривать? Да, это мертвец, но ведь он был таким же, как и мы? Значит ли это, что мы — такие же, как и они? В чём разница, кроме небьющегося сердца в груди? Может быть, они всё понимают? Всё, что им говорят — и всё, что происходит вокруг. Может, они осознают свои действия, но просто не могут контролировать себя? Может, их можно научить?       Может, их можно вылечить?       Докопаться до ясной искры в затуманенном кровью сознании, разжечь огромный костёр.       Может, они хотят поиграть?       Но не могут сказать прямо. Из глотки вырываются только вызывающие панику хрипы.       Страх пригвождает к одному месту. Кажется, будто дуло пистолета направлено вовсе не на голодного мертвеца, который только и ждёт того мгновения, когда сомкнёт челюсти на горячей плоти, под которой отчаянно бьётся пульс, а на неё саму.       Крики стихли в академии.       Но в её голове они звучат до сих пор.       Истошный вопль раздирает на несколько частей сознание; впитывается, как вода в губку.       В неё ведь выстрелят, да? Её просто прикончат, выкинув истекающее кровью тело, да?       Я не могу умереть, немогунемогунемогу.       Ячи просовывает руку себе за пазуху.       Умирать нельзя, нельзянельзянельзя.       Мысли сливаются в одну клейкую кашу.       Страх безудержный, тягучий. Его так много, так много, вязкий океан из ещё тёплой крови. Ты падаешь в него — и больше не можешь пошевелиться.       Пистолет в дрожащих руках кажется безумно тяжёлым. Будто он тянет к земле неподъёмным весом.       Ямагучи, стоящий по левую руку от Тсукишимы, громко охает, не моргая глядя на чёрное оружие в тонких руках.       Тсукишима усмехается одним уголком губ:       — Это всё же ты, — хмыкает он, сжав руки в кулаки, — я ведь говорил. Я вам всем, — обводит раздражённым взглядом и притихшего Ямагучи, и шокированного капитана с Сугаварой, — говорил, что я не мог просто взять и забыть.       — Н-ну и что! — Ячи щёлкает предохранителем, когда видит, что Тсукишима заносит ногу для шага в её сторону. — Стой! Стой на месте! Не смей двигаться!       — Прекрати орать. И успокойся.       — Ячи-сан, всё хорошо, опусти пистолет... — подаёт голос Ямагучи. Хитока резко переводит взгляд на него, вызывая табун мурашек по спине.       В её широко распахнутых глазах страх. Там чистое безумие; оно горячее, как магма. Плавит.       Крики стихли.       Но в её голове они звучат до сих пор.       Это вопль, переходящий в нечеловеческий визг. Это вопль, потрошащий душу.       Голос в черепной коробке хрипло шепчет: ты не можешь умереть, ты не можешь, неможешьнеможешьнеможешь, ты обязана выжить.       Перед глазами всё плывет, уши закладывает, будто на большой высоте. Хрип мертвеца сзади переходит в рык, голодный и пробирающий до самых костей.       Тсукишима что-то говорит. Криво ухмыляется, злобно выплёвывает слова, затыкает что-то порывающегося сказать Ямагучи — и капитана тоже. Никто не верил — до такой степени, что он сам себя начал считать сумасшедшим.       Тсукишима что-то говорит, но все слова доносятся как через толстую пелену: долетают обрывками, падают на разогретую солнцем землю, сгорая до того, как коснутся её, оседая едким пеплом.       Голова кружится; так, словно сейчас упадёшь — и больше не поднимешься, потому что сил не остаётся. Голос в голове продолжает мерзко шептать, вопль становится громче и громче. Ячи зажимает уши обеими руками, мотая головой, говоря себе под нос неразборчиво, переходя на вскрики. Краем глаза видит, как Тсукишима, закатив глаза, делает шаг, чтобы подойти.       Выстрел.       Перед глазами Ямагучи, а на его груди — расплывающееся кровавое пятно. 

***

      Стул едва слышно скрипит под весом. За спиной закрывается дверь, но ощущение такое, что крышка гроба — над ним самим. Воздух тяжёлый, пропитанный насквозь металлом и лекарствами. Он оседает в лёгких, как пепел, разлетается по воздуху, забивая нос и мешая сделать вдох полной грудью.       Тсукишима снова кусает свои губы, хотя на них уже и так не осталось живого места.       На нём самом, на его душе, кажется, тоже нет ничего живого. Там — выжженное пепелище.       Он боится поднять голову. Сердце оглушающе бьётся внутри, прерывая мерным стуком тишину.       То, что с Ячи что-то не так, для Тсукишимы не стало чем-то неожиданным. Он, в конце-то концов, едва ли не с первого дня говорил, убеждал, что с ней не всё в порядке, что не надо вот так слепо доверять непонятно кому.       Не убедил.       А Ячи оказалась больной на голову, не иначе, в самом прямом смысле.       Кей делает глубокий вздох, и, сжав в пальцах край своей кофты, поднимает глаза.       Это должен был быть кто угодно, пусть даже он сам, но не Ямагучи, который заслуживает всего самого лучшего. Тсукишима хочет гневно закричать, высказать всё, что вертится на языке, прошипеть Тадаши в лицо, что мозгов заподозрить девчонку тебе не хватило, а ловить, блять, пулю за меня — очень даже? Прошипеть, что вытащи голову из жопы, чёрт тебя возьми, почему ты не надел сраный бронежилет?       Но слова превращаются в оседающую на вкусовых рецепторах горечь. Она ядом стекает внутрь, вниз по пищеводу, кислотой разъедая нежную плоть, падающую к ногам безобразными кусками.       Лицо Ямагучи — как, в принципе, и всё тело — мертвецки бледное, белое, безжизненное. Его глаза закрыты, на губах видно уже высохшую кровь. Разорванная остальными одежда валяется на полу, перепачканная красной жижей, оставляющая некрасивые разводы. Грудная клетка Ямагучи разворошена — как и его, Тсукишимы, тоже — зашита не очень аккуратно, наспех, лишь бы соединить края кожи, чтобы они не висели. Парта под его телом в крови; она, ещё не высохшая до конца из-за такого количества, вязкая, прикрытая тонкой плёнкой, не дающей растекаться дальше.       Здесь вообще всё в крови.       Тсукишима вздрагивает, когда замечает, как пальцы на левой руке Ямагучи слегка дёргаются.       Они даже поговорить не успели после ссоры. Не успели решить этот чёртов конфликт, будь ты проклята, Ячи, прийти к единому соглашению. Тсукишима хотел извиниться — как за своё импульсивное поведение (он и правда немного переборщил), так и за свои слова, сказанные в горящей ярости.       Вина.       Она окунает с головой, будто тебе связали руки, поставив на колени перед крупной ёмкостью с водой, и, грубо схватив под шею, с силой окунули. От неожиданности выдыхаешь весь кислород из судорожно сжавшихся лёгких — а на поверхности видны лишь мгновенно лопающиеся пузырьки — пытаешься вынырнуть, но рука держит крепко, давит до боли.       Может, нужно было подобрать другие слова, найти другой подход, чтобы убедить. Лучше, подробнее разжевать казавшиеся очевидными факты. И тыкать, тыкать в них носом до тех пор, пока не поймёт.       Эта пуля — его.       Ямагучи медленно открывает глаза, а сердце Тсукишимы останавливается, лезвием ножа прикованное к рёбрам. Белые, заплывшие зрачки невидяще смотрят, а из приоткрытых губ доносится едва слышный хрип, в следующую секунду становящийся громче. Тварь привстаёт, открывает пасть, тянется, руками цепляясь за чужие плечи. Наклоняет голову, клацает зубами.       Умереть должен был он, Тсукишима.       И, может быть, Ячи.       Но никак не Ямагучи.        Даичи хватает его за плечо, пытаясь остановить, удержать на месте. Сугавара кривит губы в злой ухмылке, сбрасывая чужую руку. Савамура что-то говорит, пытается достучаться, докричаться, но в ушах звенит настолько громко, что ничего не слышно.       Подсохшая кровь стягивает кожу ладоней, шелушится под пальцами, осыпаясь багряной пылью, растворившейся в воздухе. Прямо как человеческая жизнь: в одну секунду она есть, а в другую — уже нет.       Сугавара с силой бьёт кулаком в стену, шипит тихие ругательства. Даичи снова что-то говорит за спиной, старается успокоить; Сугаваре очень хочется, чтобы капитан заткнулся. И не лез — хотя бы не сейчас. Злость на самого себя душит и вздохнуть не даёт. Он чувствует себя идиотом: сначала он проморгал то, что за ними явно в течение какого-то времени следили, а теперь — усомнился в словах Тсукишимы.       Возможно, будь они в больнице, будь у них соответствующие аппараты, то Ямагучи удалось бы спасти. Матсукава и Ханамаки, вызвавшиеся помочь, смогли удачно извлечь пулю, принесли с собой медикаменты, добытые ранее для своего капитана. И только стало казаться, что всё получится — кровь начала течь сильнее, не останавливаясь. Они сделали всё возможное, но этого не хватило. Грудь сжимает спазмом; Сугавара прикусывает внутреннюю сторону щеки. Ямагучи истёк кровью прямо на глазах. Смотреть на то, как медленно утекает жизнь из кого-то, кто тебе дорог — до хрипоты невыносимо. Когда пытаешься, пытаешься спасти, но разумом понимаешь, что ничего не сможешь исправить, что просто переводишь лекарства, которые обязательно понадобятся в будущем. Хотя какое тут будущее — Коуши усмехается — одна пародия. Ни у кого теперь нет будущего. В конце концов все передохнут: кто в зубах тварей, а кто вот так, как Ямагучи.       Или Энношита.       Догадка прошивает тело холодом, вынуждая на секунду застыть, смотря в одну точку широко раскрытыми глазами. Если Ямагучи (или же Тсукишима, которому повезло) — не первая жертва? Могло ли быть так, что в той суматохе, пока никто не видит, Энношиту намеренно толкнули — или привели мертвеца к нему, как угодно, смысл один — и он, получив укус, выстрелил себе в голову, чтобы не сдыхать отвратительной смертью?       А ведь никто из них такую версию даже не предполагал.       Вот и предатель, поставивший всех с ног на уши, нашёлся.       Сугавара поднимает руку и бьёт себя по щеке. Кожу обжигает, покалывает.       — Суга! Суга, успокойся!       Как тут успокоиться, если он в упор не видел очевидного. Как тут успокоиться, когда он не воспринял серьёзно слова человека, который, видимо, единственный что-то понял?       Как успокоиться, если этих смертей можно было избежать?       Дико думать, что всего несколько часов назад они обсуждали где можно добыть припасы, а сейчас Тадаши — лишь бездыханное тело, медленно обращающееся в живого мертвеца, если, конечно, Тсукишиме хватило сил этого не допустить.       Правда вид у Тсукишимы такой, что создаётся впечатление, будто он готов выстрелить себе в висок следом.       Коуши, цыкнув, в несколько шагов оказывается перед дверью в кабинет, в котором оставили Ячи. Нишиноя и Танака, сидящие рядом, кивают головами, пропуская внутрь и его, и Даичи, проходя следом.       Шимизу, увидевшая Сугавару, заляпанного кровью, крупно вздрагивает.       — Я не хотела, — истерично пищит Ячи, раскачиваясь на стуле, — я правда не хотела... Это всё они! Они говорили это сделать, я не виновата...       И, судя по всему, Шимизу, которую послали сюда поговорить по душам («вы же девушки, может, найдёте язык»), не сильно многого добилась.       — Они? — скептично спрашивает Сугавара, приподняв бровь. — Кто они? Люди Тендо? Твои закадычные друзья?       Злость новой волной проходит по всему телу, наполняя каждую его клетку.       — Мои друзья, — с заминкой отвечает Хитока, — они хорошие, — шмыгает носом, ладонями стирая катящиеся по покрасневшему лицу слёзы. — Я не хотела, я правда не хотела... Пожалуйста, простите, простите...       Мертвецы — далеко не друзья. Это адские твари, способные только уничтожать и приносить боль — как душевную, так и физическую.       Коуши открывает рот, чтобы выплюнуть что-нибудь едкое, язвительное, но его останавливает Даичи, шёпотом просящий успокоиться, пойдём, Суга, нужно что-нибудь выпить, подумать, идём.       В любой другой ситуации он бы согласился. Даичи — капитан, и он знает, что делает. Нужно выдохнуть, уйти к себе, перепсиховать там, и только потом, со свежей головой, вернуться сюда. Расспросить и решить, что делать дальше.       Стратегию Даичи Сугавара знает наизусть.       Но вот только она не помогает избавиться от вины. От чувства, что все их люди погибли именно из-за его, Коуши, невнимательности.       Кабинет сжимается до маленькой точки, а решение само собой всплывает в голове, будто загорается яркая лампочка в темноте. Мысль застревает, словно в водорослях, растущих на самом дне.       Сугавара на секунду прикрывает глаза, принимая решение. Делает несколько шагов вперёд, к выходу; Даичи за спиной облегчённо выдыхает. Коуши останавливается, считает до трёх — быстрым, отточенным движением, выхватывает пистолет из-за пояса, и, резко крутанувшись на пятках, без колебаний нажимает на курок.       Шимизу вскрикивает, дёрнувшись в сторону; на её лицо и одежду брызжет кровь вместе с мелкими красно-розовыми ошмётками мяса, — или мозга, чёрт сейчас разберёт — медленно сползающими вниз. Она медленно поднимает ошарашенный взгляд на Сугавару, и давится воздухом.       В его глазах сталь, способная раздавить.       Тело Ячи с глухим звуком валится на пол.