Chanel №5

Когда приходит озарение? Вот говорят, Ньютону на голову упало яблоко, и сразу же – бум! – готовый закон всемирного тяготения. А Дину в нос ударил слабый-слабый аромат Шанель №5. Он как будто протрезвел сразу же. Дину Винчестеру двадцать, он одет в отцовскую куртку, мужественно пахнущую порохом и немного – женскими духами, потому что эту куртку Дин давно носит. В какой-то момент он приподнял воротник, почувствовал этот запах... и захотел пустить себе пулю в висок. Это – след его преступления. У него есть ключики от двух комнат, но в одну из них заходить нельзя, и Винчестер регулярно заходит в первую, представляя, что он во второй. Вернее, так он себе всё это обрисовывает. В такой интерпретации это звучит не так мерзко. Но духи... В его особой комнате духами не пахнет. Дин устал. От духов, от комнат. И Сэм это видит. Старший брат спит где попало. Он и пьёт что попало – в принципе, он так всегда делал, но теперь, когда Сэм говорит ему перестать, Дин перестаёт. Это и страшно. Ничего от Дина не осталось. Ёрничать, усмехаться и отдавать дерзкой нотой виски – это весь он. Но Дин теперь пахнет усталостью, а сон ему больше не помогает. И алкоголь тоже. Дин соорудил себе пыточную камеру у себя в голове, и его заключенный на грани гибели. У него больше нет голоса смеяться. И время и возможность кричать он уже упустил. Да Дин и не позволил бы себе кричать! Он уснул в куртке, за шатким столом, голову положив в лужу тусклого желтоватого света старой лампы с дурацким оранжевым абажуром. Всё лучше, чем провести ночь в темноте, своим мясом прокармливая отвратительную до дрожи в пальцах тоску. Она, тоска, всё равно голодна. И когда он пытается от неё отвязаться, она грызёт и жжёт ядом его изнутри. Бессмысленная. Он всё равно никогда не подаст ей на утоление ничего по-настоящему существенного; он не позволит себе этого сделать. Дин хотел бы думать, что он болен. Комнаты? Ключи? Тоска? Нет, ну точно больной. Только он всё не может убедить себя в этом; внутренний голос настойчиво твердит, что не больной он, а просто ублюдок, грёзящий о том, как бы испортить самое лучшее, что у него есть. Иногда он позволяет себе даже мечтать о том, как бы всё было... Но даже там, в его фантазиях, где и Сэм счастлив и доволен положением вещей, Дин чувствует себя отвратительно. Потому что там в каждом поцелуе – такая же фальшь, как в соседней комнате. И отныне ложь для него пахнет Шанелью №5. А во сне видится та, что оставила эти ассоциации. Тихий шорох – и Дин резко приходит в сознание, как от воя сирены. Это просто Сэм показывается на пороге. — Эй, мелкий, ты чего вскочил? — хриплым голосом интересуется старший, потирая веки. — Ты за всю неделю ни разу не ночевал в своей кровати, и при этом дома каждый раз как по расписанию ровно в одиннадцать вечера. Как будто ты специально избегаешь сна в нормальных условиях. Сэм не знает, но он чертовски прав: Дин не мог спать в крохотной комнатке, где кроме двух кроватей вообще ничего не помещалось, где достаточно руку протянуть, и вот уже коснулся волос, на которые пялишься светлыми ночами и в более просторных номерах. У Дина пунктик на волосах младшего брата. И вот сейчас он вымотался настолько, что касается их совершенно свободно, пропуская пряди через пальцы и смотря на Сэма так, будто впервые видит что-то настолько прекрасное. — Дин, — неожиданно спокойно реагирует Сэмми – его личная комната под замком, к которой есть ключик, но которую нет наглости осквернить, — ты хочешь спать. Пошли спать. — Там душно, — капризно хмурится Дин, прикрывая тем самым жалкую попытку бегства. Братик терпеливо убеждает, что нет, что окно в комнатушке чуть ли не в половину стены и что он его откроет, специально для старшего, нараспашку. Дин вообще не слушает. Дин занят. Дин любуется. — Нет, — заключает Винчестер-младший, — сегодня ты точно должен нормально поспать. Я уступаю тебе свою кровать, она как раз под окном. Его кровать... Без Сэма это, конечно, совсем не то, но хоть что-то, поэтому Дин встаёт, шатаясь – не от хмеля в кои-то веки, а от усталости – снимает и небрежно бросает на пол куртку и, ероша волосы, нетвёрдым шагом идёт в ту комнату. Сэм всё за него делает: открывает окно, складывает и вешает на спинку кровати остальную одежду, скинутую так же небрежно, как и куртку, а потом чуть ли не укрывает старшего одеялом. — Спи, — строго наказывает Сэм, и идёт к кровати Дина, ещё неразобранной. А старший Винчестер зарывается лицом в подушку, как будто хочет в ней утонуть. Так и есть. Пахнет Сэмом. Теперь и удавиться можно. Или придушить себя этой самой подушкой, тоже вариант. — Дин, ты так не задохнёшься? — Мелкий за ним следит, оказывается; хочет, наверное, убедиться, что старший брат всё-таки повиновался и сдался Морфею с поличным. — Отстань, Сэмми, — мычит Винчестер в подушку, — я хочу сдохнуть. Он был уверен, что брат не разберёт ни слова, но, видно, слух у Сэма острый, потому что он садится на кровати по-турецки, укутанный своим одеялом, и говорит слова, которых Дин отчего-то почти не разбирает, хотя очень старается: — Ага. Я заметил. И я тебе этого не дам, слышишь? Не дам спать где попало и умереть тоже не дам. — И Шанель уберёшь? — Дин уже бредит, приподнимая голову. — Что? — Ничего, Сэм. — Винчестер обнимает подушку. — Ничего не осталось, она всё съела... Сэм, если я к тебе полезу – врежь мне, хорошо? — Ты в последнее время не напиваешься. Да ты и не дрался со мной никогда, — утешает младший, решив, что нашёл, в чём вся проблема. Дин коротко смеётся. — Да я не о том. — А о чём же тогда? — Вот полезу – поймёшь.