But you know me: I like being all alone, and keeping you all alone.

— Питер, солнышко, будешь блинчики с джемом? — Здравствуйте, миссис Стамп. Да, не откажусь, — выйдя утром на кухню, я застал маму Патрика, возящейся у плиты. Я проснулся от чудесного аромата, который летал по всей квартире и манил меня. Женщина не спрашивала: где я был и почему не заходил так долго. Возможно, она уже знала всё от Патрика, или просто не хотела портить мне настроение распросами. Получив смс от Виктории о том, что сегодня занятий тоже не будет, я не стал торопиться с тем, чтобы уйти домой, так что просто мирно сидел и уплетал восхитительные блинчики миссис Стамп, запивая кофе и наслаждаясь лучами утреннего солнца. Патрисия должна была уйти на работу уже совсем скоро, если настенные часы мне не врали. Так что примерно через сорок минут кухня будет в моём полном распоряжении. — Доброе утро, сынок, как спалось? — повернув голову, я заметил Патрика, лениво плетущегося к своему месту за столом. По утрам он всегда казался таким сонным и уставшим, что мне даже было его немного жалко. — Отлично, — тихо ответил парень, бросив быстрый взгляд на меня и усаживаясь на стул, наливая в кружку кипяток из чайника. Он вёл себя абсолютно так же, как и всегда. Будто бы ничего не изменилось. Будто всё это время, пока меня не было в этом доме, ничего не происходило, и я просто всё выдумал. Тут всё ещё царила полнейшая идиллия, и тут всё ещё были мне рады. — Ну, ребятки, — обратилась к нам обоим миссис Стамп, снимая с себя кухонный фартук и выключая плиту, — я побежала, а вы завтракайте и в школу. — Сегодня отменили занятия, — с набитым ртом проговорил я, — в школу только в понедельник. — Ну и хорошо, тогда отдыхайте, — женщина улыбнулась и потрепала сына по волосам, на что тот что-то недовольно пробурчал. Забрав ключи и лёгкий пиджак, она захлопнула за собой дверь, и вдруг в квартире стало очень тихо. Атмосфера казалась напряжённой. Патрик не смотрел на меня, тупо уставившись в свою тарелку с блинами и не произнося ни слова. Возможно, я просто надумал себе что-то. Вдруг произошедшее ночью было лишь моей фантазией? Вдруг мне только казалось, что что-то не так, но на самом деле это лишь плод моего больного воображения? Я напрягся, отведя взгляд от парня напротив, как ни в чем не бывало отпивающего чай из своей кружки. Раньше я бы решил выкурить сигарету и успокоиться, но сейчас, когда я самому себе поклялся никогда больше не притрагиваться к этому дерьму, было абсолютно неясно, как отвлечься от навязчивых мыслей. Отказываться от вредных привычек крайне тяжело, и я уже некоторое время чувствовал дикую потребность в никотине, но старался игнорировать желание мозга получать вредные вещества, к которым он уже приспособился. — Перестань, — мягко произнёс Стамп, имея ввиду мою нервно дёргающуюся ногу, раздражающую его. Я тут же замер на месте, позволяя ему спокойно доесть свой завтрак. Моя тарелка уже давно пустовала, а на дне белой чашки остывала кофейная гуща. В один момент я не смог выдержать этого напряжения и резко встал из-за стола, разворачиваясь и уходя в спальню. Я не знал, что мне говорить или как действовать. Если это было лишь сном, и я спрошу об этом у Патрика — то выдам себя с потрохами и буду жалеть об этом до конца жизни. Но если это было на самом деле — что делать дальше? Должны ли мы продолжать вести себя как друзья? Забравшись с ногами на постель, я залез с головой под одеяло, оперевшись спиной о стену. Я часто делал так в детстве, чтобы создать вокруг себя личное пространство, в которое пускал лишь избранных, стену, защищающую от внешнего мира и заглушающую все звуки вокруг. Обхватив руками колени, я полностью погрузился в свои мысли, и даже не заметил, как в комнате нас вдруг стало двое. — Эй, можно к тебе? — вежливо спросил парень, присаживаясь на край кровати, из-за чего она немного скрипнула. Я лишь кивнул, надеясь на то, что он разглядит мой жест правильно. Всё ещё смотря куда-то перед собой, я увидел, как край огромного одеяла приподнимается и под ним появляется лохматая блондинистая макушка. Стамп сел напротив, и теперь это маленькое место было только для нас двоих. Я вдруг вспомнил, как мы точно так же сидели в моём доме лет восемь назад, когда я разбил коленки, упав с велосипеда, и не хотел, чтобы кто-то из взрослых видел мои слёзы. Ещё один раз был, когда родители крупно поругались и кричали друг на друга в соседней комнате. Патрик тогда закрывал мне уши, чтобы я мог слышать как можно меньше, и гладил по голове, говоря, что всё будет хорошо. Со временем всё и правда наладилось, если можно было так это назвать. Родители больше не ругаются, но я бы и не сказал, что между ними есть какая-то особенная химия. Они жили друг с другом как соседи, как коллеги, но точно не как семейная пара. — Сейчас ты наверное думаешь, что тебе всё это приснилось, — нервно закусил губу парень, озвучивая мои недавние мысли, и я снова кивнул, подтверждая его слова, — по правде говоря, я сам не понимаю, что на меня нашло. Я не знаю что мне сейчас говорить или делать, это всё так странно, знаешь, — он запустил пальцы в волосы, шумно выдохнув и смотря куда-то в промежуток между нами. — Как давно ты… — я не стал заканчивать вопрос, он не нуждался в завершении, чтобы Патрик смог понять, что я имел ввиду. Мне нужно было знать, как долго я не замечал всё, что происходило между нами. — Думаю, лет с девяти, — он поднял голову, и наши взгляды встретились. Я видел, что он говорил правду, что это не было только ради того, чтобы утешить меня. У меня мгновенно будто бы упал камень с души. Я так долго держал всё в себе, хотя это не имело никакого смысла, и сейчас я был зол сам на себя за то, что не сделал этого раньше. — Но почему ты никогда не говорил мне? — в моём голосе сейчас звучало то ли отчаяние, то ли огорчение. Я не понимал, как мог не замечать все эти годы, что мои чувства были взаимными. — Я думал, что ты не чувствуешь того же, что и я. Знаешь, ты постоянно стараешься превратить всё в шутку, так что я не всегда могу понять, когда ты говоришь искренне, а когда просто прикалываешься и хочешь посмотреть, как я смущаюсь и чувствую себя полным придурком, стыдясь собственных ч… — я не дал ему договорить, резко подорвавшись со своего места и сократив расстояние между нами, буквально, нападая на его губы. Парень был шокирован, но не сопротивлялся и ответил на поцелуй, запустив пальцы в мои волосы. Бабочки в моём животе бились крыльями о стенки внутренних органов, и этот момент был так прекрасен, что мне хотелось просто остановить время навсегда. — Я люблю тебя, Патрик Стамп, — шептал я между короткими поцелуями, которыми осыпал всё его чудесное лицо, — я говорю это искренне, и так было всегда. Я никогда не говорил этого в шутку или чисто по-дружески. Я всегда любил тебя всем своим седцем и не откажусь от этих слов, — в один момент я почувствовал солёную влагу под собственными губами, и понял, что Патрик плакал. Он, наконец, после стольких лет, выплёскивал все свои чувства, и я мог это понять. Проведя большими пальцами по его щекам, я смахнул катящиеся по ним слёзы и вновь припал к его губам, осторожно сминая их и забывая, как дышать.       Я не решался пойти дальше, и всё, что происходило, оставалось вполне невинным. Мы просидели так достаточно долго, пока под одеялом не стало слишком душно для нормального существования. Сейчас я наконец-то ощущал себя чертовски правильно. Теперь я мог не скрывать своих чувств, мог больше не бояться быть отвергнутым. Впервые в жизни я понимал, что теперь у меня действительно есть всё, о чём я мечтал, и больше мне ничего не нужно. Этот день был одним из самых счастливых дней моей жизни и я, определённо, запомню его надолго.       Патрик перебирал мои волосы, пока я лежал на его коленях во время просмотра какого-то очередного супергеройского фильма. Мне не так был важен сюжет, сколько то, что сейчас я мог сосредоточиться на нежных пальцах в своих волосах и размеренном дыхании парня, увлечённо глядящего в экран. Он обожал все эти истории про людей с суперспособностями, и мечтал о том, чтобы что-то хоть немного подобное случилось в настоящем. Реальность была достаточно скучной, и порой каждый из нас уходил в мир своих фантазий, дабы отвлечься от всей этой серости и однообразия. Каждый день был похож на другой, и иногда это начинало утомлять. Тогда на помощь приходило творчество. Своё или чужое — не имело значения. Музыка, кино, книги — миллионы различных историй, запечатлённых в виде текстов, звуков и картинок. Они все были кем-то придуманы, у каждой истории был свой характер и свой автор, а когда ты осознавал, насколько по-разному люди могут проявлять себя и раскрывать свои души — это сносило крышу. Душа Патрика лежала к пению, комиксам и индийским сериалам, и это было одно из самых странных сочетаний в этом мире. Но именно за это я и любил его. Он был странным, и он не боялся быть самим собой. Он никогда не скрывал своих увлечений и не прятал любимые вещи по углам, лишь бы их никто не увидел. И он никогда не врал, всегда искренне высказывая свою точку зрения по тому или иному вопросу. Я был счастлив, что у меня есть такой друг. И только ли друг? Уже нет. Я мог бы назвать его моим любимым человеком, своей родственной душой, тем, с кем хотел бы прожить бок о бок до глубокой старости и умереть в один день.       Следующие три дня мы не отходили друг от друга ни на шаг. Вечером пятницы я зашёл домой за некоторыми вещами, а родителям сообщил по телефону, что останусь у Патрика на выходные. Никто не стал возражать, но мать просила быть осторожнее, ведь я только-только оправился после своего попадания в больницу. Родители Патрика тоже были не против, а его отец, узнав о том, что я бросил курить, даже похвалил меня, сказав, что сам бы никогда не смог этого сделать.       В субботу мы вышли на прогулку, и я не смел отпускать руку Стампа ни на секунду, не смотря на то, что он говорил, что если кто-то из школы вдруг это заметит, то всё может плохо кончиться. Но мне было плевать. Я хотел, чтобы все знали, что моё сердце занято им и только им. Мне было плевать, если вдруг про меня пойдут слухи. Это был последний год в школе, и если вдруг всё и пойдёт по пизде, то уж жалкие три месяца до выпускного мы сможем протянуть, будучи изгоями. Я не собирался прятаться и делать вид, что между нами ничего нет. Я хотел, чтобы у нас было всё так же, как у любой другой пары, не боящейся держаться за руки и целоваться в людных местах.       Погода радовала обилием солнца и лёгким весенним ветерком, и в такое раннее время уже выползало из своих домов достаточно большое количество людей. Мы с Патриком сидели на лавочке у фонтана в парке и болтали о всякой чепухе. Я купил нам по мороженому, и мы с какой-то особенной детской радостью уплетали его, рассказывая друг другу глупые истории. Сначала Стамп пытался отпираться, чтобы я не брал ему ничего сладкого. Он всё ещё стеснялся себя, и боялся осуждения со стороны, но мне было плевать, что о нём подумают другие. Я готов был кормить его шоколадом, мармеладом, сладкими булочками, и другими штуками с кучей сахара лишь для того, чтобы видеть радость на его лице. Мне не были важны его лишние килограммы, в них не было чего-то стыдного или неприятного. Я, наоборот, очень любил его мягкие бока, и хотел, чтобы парню было комфортно таким, какой он есть. Я хотел, чтобы он, так же как и я, видел собственную красоту и не стеснялся своего тела. Хотел, чтобы он не мучил себя вопросами вроде: «а стоит ли мне есть это?», «как долго я буду ненавидеть себя за лишнее печенье?» и подобной чепухой. В моих глазах он был идеальным, я не видел никаких недостатков, и всё, что он в себе считал неприятным, я считал самым восхитительным на всём белом свете. — Что ты делаешь? — с напряжённой улыбкой поинтересовался Патрик, когда я провёл большим пальцем рядом с уголком его губ. — У тебя мороженое вот здесь, — ответил я, после чего довольно облизал палец, которым только что убрал десерт с его лица. Парень тут же смутился и отвёл взгляд, начиная вытираться рукавом свитера. — Фу, ты отвратителен, — поморщился Патрик, чем заставил меня рассмеяться. — Я знаю, — ухмыльнулся я, откусывая очередной кусок от своего ванильного эскимо.       В принципе, мы вели себя как обычно, так же как и все годы до этого. Я постоянно делал что-то, чем заставлял Патрика краснеть и смущаться, а он говорил мне, какой я идиот, и позволял делать всё, что я хочу, ведь ему самому это нравилось не меньше, он просто был слишком застенчивым, чтобы признаться. Мы всё ещё оставались лучшими друзьями. Но теперь в наших отношениях было одно маленькое отличие: мы знали об искренних чувствах друг друга и могли дольше держаться за руки и делить сладкие поцелуи. Патрик просил не делать этого на публике, так что я старался сдерживать себя как мог, но всё же украл у него один маленький поцелуй, когда заметил, что в переулке, через который мы возвращались домой, кроме нас не было ни единой души.       Всё воскресенье мы провели в комнате Патрика, выходя только чтобы взять еды или дойти до уборной. Нам повезло, ведь рабочие смены родителей Стампа сегодня совпали, а это значило, что квартира в нашем распоряжении аж до следующего утра. Сейчас мы просто сидели и пели песни под гитару так громко, как только могли. Никто не слышал нас, а это значило, что сдерживаться было не обязательно. Я слушал голос Патрика словно заворожённый, перебирая пальцами по струнам старенькой акустики. И я всерьёз задумался о том, чтобы подарить ему что-то получше этой древней развалюхи, которая с трудом держала строй. Если бы Патрик захотел — он мог бы стать одним из самых лучших вокалистов планеты, я был в этом уверен. Он мог петь так, что холодок бежал по коже. Его диапазон просто поражал воображение, он звучал восхитительно как на очень высоких нотах, так и на очень низких. И именно на низких я каждый раз ловил стайки мурашек, перебирающих своими крошечными лапками вверх по позвоночнику.       Я уже думал, что так будет всегда, но три лучших дня моей жизни пролетели как одно мгновение, и наступил роковой понедельник. Утром за завтраком в постели меня ждал серьёзный разговор. Патрик сказал, что хочет, чтобы в школе я вёл себя как обычно, что сейчас не лучшее время, и что я должен понять его. Я не понимал. Я не хотел вновь возвращаться к жизни, в которой нужно делать вид, что мы не знакомы, не хотел снова надолго оставлять его одного и мучиться переживаниями, не случилось ли что-то плохое, пока меня нет рядом. Но Патрик заверил, что всё это временно, и что ему просто нужно привыкнуть к переменам в наших отношениях, прежде чем выносить что-то на публику. Он всё ещё не хотел, чтобы о нём знало слишком много людей, не хотел, чтобы о нём говорили и пускали слухи больше, чем это было сейчас. И я уважал его позицию, поэтому согласился. До школы мы дошли вместе, но мы не держались за руки и даже не особо разговаривали по дороге, а переступив порог школы и вовсе разошлись в разные стороны, будто бы забыв о существовании друг друга. У меня закололо сердце, как только мы отдалились друг от друга дальше, чем на пару метров, ведь за эти несколько дней я уже и позабыл, что такое жизнь без Патрика. Уроки тянулись так невыносимо долго, и я уже был готов лезть на стену, пока не наступил обеденный перерыв в который, я был абсолютно уверен, я смогу увидеть Патрика достаточно близко, чтобы мне хватило этого до конца учебного дня. — Эй, Вентц. Как твои дела? — слегка напряжённо спросил Энди, появившись за нашим столом, где мы с Джо уже во всю жевали бутерброды и говорили о домашке по математике. По неизвестным мне причинам он был каким-то дёрганым и пару раз оглянулся, прежде чем сесть рядом с Троманом. — Да вроде отлично, а что, соскучился по мне? — в своей привычной манере улыбнулся я, отпивая сок из картонной коробочки. — А ты как думал, — нервно усмехнулся парень, продолжая озираться по сторонам. — Кого ты высматриваешь? — спросил я, и в этот момент Джо тоже напрягся. Он явно знал, что происходит, в отличие от меня, и понимал, почему Энди вёл себя так странно. — Никого, никого, — пробубнил Хёрли, отправляя в рот свой салат. — Эй, мальчики, о чем болтаете? — внезапно рядом со мной появилась Виктория, и Энди чуть не подавился помидором, выронив вилку из рук. Да что за херня творится с этим парнем? — Привет, Викки, — я чмокнул девушку в щёку, и она слегка покраснела, отведя взгляд в сторону. Раньше я за ней такого не замечал. Обычно она сама всегда лезла ко мне с поцелуями и другими вещами, на которые я охотно соглашался, но сегодня с ней было что-то не так. Будто что-то произошло за то время, пока я не появлялся в школе, и сейчас мне предстоял сложный разговор со своими друзьями. — Не хотите объяснить мне, что, блин, происходит? — не выдержал я. Атмосфера казалась слишком напряжённой, и все трое вели себя странно и подозрительно. — Пит, мы… — Дай я сама расскажу, — перебила Энди Виктория, положив свою ладонь поверх его в успокаивающем жесте, и тут я окончательно запутался, — Питти, обещай не ругаться. — Окей, выкладывай, — помотал я головой, с интересом глядя девушке в глаза. Мне было крайне любопытно, что такого произошло за последние пару недель, что сейчас все трое моих друзей сидели передо мной со взглядами провинившихся щенят. — В общем, мы с Энди… Мы встречаемся, — не знаю, какой реакции они от меня ожидали. Я давно говорил, что эти двое рыжиков отлично смотрелись бы вместе, и искренне не понимал, почему Виктория предпочитала всё это время меня. На секунду я растерялся. Что я должен был чувствовать? Ревность? Её не было. Предательство? Да о каком предательстве могла идти речь, ведь мы с Викторией не были официальной парой и могли делать что хотим. Мне всегда было по боку, если она спала с кем-то за моей спиной. Для меня это не имело никакого значения, ведь наши с ней отношения были построены не на любви, а, скорее, на взаимовыгоде. — Ну, чтож, — я не знал, какие слова подобрать. Что вообще люди обычно говорят в таких ситуациях? — совет да любовь, что ещё я могу сказать, — улыбнулся я, и все трое мигом выдохнули. А чего они ожидали? Криков? Драки? Неужели они знали меня настолько плохо? — Ох, слава богу, — Энди театрально схватился за сердце, — я думал ты захочешь меня убить и уже готовился бежать. — Ну ты и придурок, Хёрли, — посмеялся я, бросив в парня куском хлеба, чем окончательно разрядил обстановку. Виктория обняла меня и поблагодарила за понимание. Я же в свою очередь просто радовался тому, что эти двое наконец поняли, что созданы друг для друга.