Кинжал дона Эстебана

февраль 1699 Щурясь от яркого, почти весеннего солнца, Беатрис взглянула на извилистый и узкий феррольский залив, затем оглядела стоящие на якоре корабли. «Архангела» в порту не было, — как и других кораблей эскадры. Следовало бы пойти домой, но Беатрис медлила. Вздрагивая под порывами северного ветра, она плотнее запахнула шерстяной плащ. В общем-то, зима по местным меркам не была суровой, но молодая женщина, привыкшая к знойной Вест-Индии, страдала от промозглого  климата северо-запада Испании. Хотя поначалу в местном обществе сеньору де Эспиноса приняли настороженно, за месяцы, прожитые в небольшом городке, который неуловимо напоминал Ла Роману, ей удалось завоевать сердца замкнутых уроженок Галисии, в основном жен капитанов и офицеров эскадры. Как и прежде, она высматривала корабль дона Мигеля, но муж ничего об этом не знал. Беатрис и сама не поняла, как получилось, что когда она отправлялась на прогулку с детьми, в церковь или навестить немногих своих приятельниц, ее путь всегда лежал или мимо порта, или через эту площадь, и она обязательно искала глазами знакомые паруса.  …Дон Мигель оставался в постели всего лишь пару дней, и то — уступая настоятельным просьбам Беатрис. По счастью, его сердечный приступ не привел к серьезным последствиям, которых она опасалась. Но ее радость омрачало знание — в обители Ла Романы и в госпитале Санто-Николаса она видела немало пациентов, страдающих сердечными хворями. Покой и травы могли продлить им жизнь — часто на годы, но, однажды проявившись, болезнь никогда не отпускала тех, кто стал ее жертвами. Поэтому Беатрис внимательно наблюдала за мужем, стремясь заметить признаки недомогания. Но пока все было хорошо.  Их отношения с Мигелем стали теплее и отчасти напоминали те, что были между ними в первые недели после свадьбы. Вот только со стороны Беатрис было больше от привязанности строгой дочери, а со стороны де Эспиносы... Это она затруднилась бы определить. Муж сдержано и немного иронично принимал ее заботу. Он не возвращался больше к предмету их ссоры и не расспрашивал Беатрис о кинжале, но обида осталась жгучим осадком в ее душе. Как мог он, даже находясь во власти гнева и ревности, усомниться в том, что Изабелла и Диего — его дети?! Глубокая рана не спешила заживать, хотя боль и стихала. Беатрис ловила на себе его изучающие взгляды, в которых ей чудилась затаенная грусть. Поначалу это раздражало ее и она напрягалась, отводя глаза, но затем...  «Стало волновать тебя» — подсказала молодой женщине ее вторая ипостась. «Нет, мне просто не хотелось бы...» «Не хотелось бы что? Заново влюбиться в своего мужа?»  «Перестань, прошу тебя!» — она сжала губы, не желая продолжать свой внутренний диалог. «Ты упряма, как ослица отца Игнасио!» — припечатала ей вредина. «Пусть так... Пусть...» Не было смысла и дальше стоять на пронизывающем ветру, и Беатрис пошла в сторону дома. Вечером она еще выйдет взглянуть на залив.  Это было самое длительное плавание адмирала де Эспиносы, и она переживала, как муж перенесет его. К тому же, погода стояла холодная, с внезапными шквалами. Сегодня в первый раз после недели затяжных дождей небо очистилось и выглянуло солнце.  Беатрис советовала себе положиться на волю Господа и запастись терпением, но это не помешало ей выйти вечером с той же целью, а затем — и в последующие дни.  Эскадра по какой-то причине задерживалась, и тревога Беатрис росла.  *** Дон Мигель действительно написал своему племяннику. Письмо было отправлено еще в августе, но Эстебан не ответил. Этому могло найтись самое простое объяснение: упадок, в последние годы царивший в Испании, не лучшим образом сказался на связи метрополии с колониями в Новом Свете. До сеньора адмирала не доходили сведения о кораблекрушениях, но это еще не значило, что письмо благополучно достигло адресата. Оставалось писать снова и на этот раз отправлять письмо с кем-то из слуг.  Задеты его гордость и сама честь, и де Эспиноса должен был разобраться во всем до конца, но отчего-то он медлил. Чертов кинжал лежал в потайном ящичке стола. Иногда дон Мигель доставал клинок и подлогу вертел его в пальцах, сидя у разожженного камина. Постепенно у него зародились сомнения: почему именно кинжал? Почему не перстень, не какая-то драгоценная побрякушка? Кинжал, да еще несколькими годами ранее подаренный обманутым мужем. Странный знак внимания возлюбленного.  Конечно, дело нечисто, но чем дольше дон Мигель думал обо всем, тем больше видел неувязок. После свадьбы племянник приезжал считанные разы. Любовники могли бы встречаться где-то вне стен его дома, но де Эспиносе казалось, что как Беатрис, так и Эстебан не просто не питали взаимной приязни, но и сторонились друг друга. Были ли способны они так притворяться? Разум твердил, что да, и низость человеческая не имеет границ, а сердце упрямо сопротивлялось.  Беатрис явно что-то скрывала, кроме того, здесь был каким-то образом замешан Эстебан. Это вновь вызывало глухой гнев и желание во что бы то ни стало добиться от жены ответа. А затем дон Мигель вспоминал, с каким отвращением она смотрела на него, и лишь криво усмехался.  Если Фернандо неверно истолковал факты, то, позволив бешеной ревности взять над собой верх, де Эспиноса совершил самую ужасную ошибку в своей жизни. Вероятно, поэтому его все чаще охватывала тоска, а доселе привычные неудобства морских походов начали тяготить. Сердечный приступ беспощадно напомнил ему о быстротечности отпущенного смертным времени и о поздней осени его собственной жизни, и еще сильнее поколебал представления де Эспиносы о том, что он должен, а что — нет. В дни болезни он прятал под иронией свою печаль. И подавлял желание прижаться губами к нежным заботливым рукам жены. Но все та же окаянная гордость мешала ему искать пути примирения с ней...  В феврале, отправляясь в очередное плавание, дон Мигель взял кинжал с собой и однажды вечером, поддавшись порыву, швырнул его за борт. Закатное солнце кроваво сверкнуло на золотой насечке клинка, а затем тот исчез в бурных зеленоватых водах Атлантики. На краткий миг де Эспиноса ощутил покой. Но... Сможет ли когда-нибудь Беатрис простить его? *** Де Эспиноса вернулся в последний день февраля, с утренним приливом. Именно в этот день Беатрис твердо решила успокоиться и не пошла на мол. В доме поднялась обычная суета, а молодая женщина при виде мужа внезапно ощутила радость. Ей пришлось даже побороть порыв подскочить к нему, как она, бывало, делала в Санто-Доминго, не обращая особого внимания на приличия. Дон Мигель внимательно посмотрел на нее и поклонился, а Беатрис кольнуло нечто, сродни разочарованию, — он не дотронулся до ее руки. — Все ли... было благополучно, дон Мигель?  Она многократно задавала этот вопрос, но сейчас ее голос дрогнул. — Благодарю вас, более чем, — улыбнувшись уголками губ, ответил де Эспиноса. — Я волновалась, — сама не зная, почему, призналась она, — вас так долго не было... Взгляд дона Мигеля стал пытливым, словно он желал проникнуть ей в самую душу. — Моряку всегда отрадно, когда его ждут дома, — помолчав, проговорил он и еще раз поклонился жене.  Смущенная Беатрис потупилась и больше ничего не сказала. За обедом она украдкой рассматривала де Эспинозу. Его лицо покрывал легкий загар, и в целом он не выглядел утомленным. Болезнь отступила, и Беатрис надеялась, что на достаточно долгий срок.  Дон Мигель же, напротив, в открытую изучал ее, и когда их глаза встречались, Беатрис быстро отводила взгляд, с досадой чувствуя, как кровь приливает к ее щекам. Впрочем, это не мешало им вести беседу — впервые за многие месяцы, и она даже несколько раз рассмеялась, когда муж поведал ей забавные эпизоды плавания.  После обеда Рамона увела детей посмотреть на последнее представление бродячих артистов перед началом Великого поста, а Беатрис ушла на кухню: она хотела приготовить для мужа вино с корнями Астрагалиуса, оказывающего укрепляющее действие. Пока корни настаивались в горячей воде, она поболтала немного с Маргаритой и отдала распоряжения насчет ужина. Выждав положенное время, она перелила настойку в кубок с вином, затем добавила туда ложку меда.  Осторожно неся поднос с кубком, Беатрис поднялась на второй этаж. Она полагала, что де Эспиноза в своем кабинете, служившем так же хранилищем для тех книг, с которыми ее мужу было трудно расстаться. Этот дом значительно уступал размерами их особняку в Санто-Доминго, и казался ей гораздо уютнее. «Вот если бы только зима не была такой холодной!» — тут же вздохнула Беатрис. Дон Мигель действительно был в кабинете, он с некоторым удивлением посмотрел на вошедшую жену. — Уж не очередное ли зелье по рецепту отца Кристиана в этом кубке? — Нет, это рецепт монахинь из Ла Романы, — с обманчивой кротостью ответила Беатрис. — Я прекрасно себя чувствую, — поспешил уверить ее де Эспиноза, косясь на кубок, — Ваши отвратительные травяные отвары тем не менее подняли меня на ноги. Так что нет никакой необходимости... Беатрис поставила поднос на стол и улыбнулась: ее начал забавлять этот спор: — Дон Мигель, на этот раз вкус достаточно приятный.  — Верится с трудом, — Он не собирался уступать так быстро. — Откуда вам знать, какого вкуса это... этот напиток? — Чтобы у вас не оставалось сомнений, я... попробую его, — Беатрис поднесла к губам кубок и отхлебнула настойку.  Дон Мигель уставился на алые от вина губы жены. Ему в голову пришла простая, и в то же время приводящая его в отчаяние мысль: он был бы рад пить с ее губ худшую горечь, чем намешанную в том чертовом пойле, которым она потчевала его долгих две недели! — Хорошо, — криво усмехнулся он, с трудом отрывая взгляд от ее лица. — Давайте ваше... э-э-э лекарство. Напиток оказался приятным, горько-сладким, с пряными нотками и почти понравился ему.  Беатрис молча стояла рядом с креслом, ожидая, когда муж допьет вино.  — Вы как будто опасаетесь, что я выплесну вино в окно, — не удержался он от иронии. «И в самом деле, кто-то из слуг уберет кубок, почему я не ухожу...» — подумала она, но вслух сказала: — Возможно, вам понадобится вода, чтобы перебить... плохой вкус. И это даже не лекарство, астрагалиус поддержит ваши силы.  — Право, вы так заботливы, что я начинаю думать... — пробормотал де Эспиноса и нахмурился.  — Что… думать? — с забившимся сердцем спросила Беатрис. — Ничего, донья Беатрис, — поставив пустой кубок на стол, он отвернулся к окну. Беатрис смотрела на резко очерченный профиль Мигеля, суровую складку у губ, обильно посеребренные сединой волосы, и осознание его гордого одиночества и неизбывной боли вдруг нахлынуло на нее. И тогда ее сердце затопила нежность к мужу.  — Мигель, — прошептала она, затем наклонилась к нему, и, взяв его лицо в свои ладони, мягко повернула к себе: — Мигель... В его глазах было изумление, кажется, он хотел что-то сказать... или, может, отстраниться? Но Беатрис уже тянулась к его твердо сжатым губам. И прильнув к ним своими, вновь ощутив их вкус, она больше не думала ни о чем. Де Эспиноса развернулся к ней, его руки осторожно коснулись ее плеч, затем он притянул жену к себе и жадно начал целовать ее. Он не хотел задаваться вопросом — почему после стольких месяцев отторжения, она снова рядом, он просто наслаждался ее близостью.  Пальцы Беатрис зарылись в волнистые волосы де Эспиносы, а потом ее рука, скользнула по груди мужа вниз, коснулась его паха, сквозь ткань лаская его, и он задохнулся от такой откровенной ласки и охватившего его пронзительного желания.  Она опустилась возле него на колени, гладя его бедра, и посмотрела на мужа потемневшими глазами. За годы брака Беатрис достаточно изучила его тело, и де Эспиноса не пренебрегал утехами и такого рода, но сейчас... Почти не отдавая себе отчета, он расстегивал пуговицы, завороженно глядя на нее.  Губы Беатрис дотронулись до его напрягшейся плоти, и он закрыл глаза, отдаваясь в ее власть. Движения ее языка погружали его в сладостное безумие, но, почувствовав приближение кульминации, дон Миглеь положил ладонь на затылок жены и пробормотал: — Беатрис... иди ко мне... Она подняла взгляд на него и облизнула губы, не спеша подниматься с колен. — Что ты делаешь со мной... — Беатрис уловила нотки мольбы в его хриплом голосе. — Беатрис! Она встала, и руки Мигеля сомкнулись на ее талии. Он притянул ее к себе, и с тихим стоном она опустилась на колени мужа, обвивая руками его шею. Де Эспиноса судорожно вздохнул, вновь прикрывая глаза и позволяя ей двигаться, как она того желала. Беатрис, его драгоценная жена, вернулась к нему! И наслаждение обратило кровь в его жилах в огонь... *** — Я не думал... что это еще возможно между нами... — прошептал дон Мигель едва слышно, гладя Беатрис по спине.  — Мигель, я... — Не надо, — прервал он, — не говори ничего, просто будь... Нет, скажи: простишь ли ты меня когда-нибудь?  — Я простила... — она спрятала лицо у него на груди.  Несколько минут оба молчали. — Не уверена, что отец Кристиан одобрил бы подобные методы лечения... — вдруг негромко рассмеялась молодая женщина. — Позволь мне не согласиться, Беатрис, — де Эспиноса осторожно приподнял ее голову за подбородок и заглянул в лучистые карие глаза: — Твои методы... Они творят чудеса... *** Остаток дня прошел для Беатрис как в полусне. Она перебирала в памяти каждое мгновение их с Мигелем близости, пытаясь понять, что побудило ее бросится в объятия мужа. «Получается, я люблю его? Как прежде?» — с удивлением спрашивала она себя и сразу же отвечала: «Нет, не как прежде... а как?» Она вдруг осознала, что испытывает к нему не пылкую страсть, как в начале их брака, а нежность, которая ласковым теплом наполняла ее душу.  Они разговаривали о каких-то пустяках, не касаясь ни их бурной ссоры, ни такого же бурного примирения, и Беатрис ловила на себе взгляды Мигеля, светящиеся недоверчивой радостью, и в то же время испытующие. Больше всего она удивлялась охватившему ее томлению, ее тело будто пробуждалось ото сна. Она желала мужа, его поцелуев и ласк, желала, чтобы он вновь любил ее...  Несмотря на волнение, она уснула, и впервые за долгое время ее сон был глубок. На следующее утро молодая женщина поднялась довольно поздно и теперь уже с совершенно явным разочарованием узнала от Мануэля, что дон Мигель отбыл по делам.  «Он ничего не сказал мне» С другой стороны, за последнее время это стало уже обыденностью для них, но Беатрис огорчилась. День прошел в хлопотах, и она старалась отгонять грустные мысли. Дон Мигель не вернулся к ужину, в этом также не было ничего необычного, и Беатрис, вздохнув, распорядилась накрыть стол в ее крошечной гостиной. Уже в постели ей подумалось: «А если он… опять болен, ведь приступ может случиться в любую минуту!»  Она даже села и спустила ноги на пол, но затем, сердито тряхнув головой, велела себе унять разыгравшее воображение и легла обратно. Наутро, когда она спустилась в зал, де Эспиноса был там. В камине горел огонь: хмурое утро скорее напоминало о ноябре, чем о начале весны.  — Отвратительная погода, донья Беатрис, — сказал де Эспиноза вместо приветствия.  — Не могу не согласиться с вами, дон Мигель, — ответила она и добавила с мягкой иронией: — Но ведь благодаря ненастью я имею удовольствие видеть вас. — Сожалею, вчера я задержался допоздна, корабль с ценным грузом напоролся как раз на ту подводную гряду у входа в залив, а поскольку надвигалось ненастье, я оставался в порту, чтобы лично убедиться... — он вдруг прервал сам себя, — но возможно, это вам совсем не интересно. — Очень интересно, — улыбнулась Беатрис. — Вот даже как? — усмехнулся де Эспиноса. — После десяти лет брака вы не перестаете удивлять меня, донья Беатрис, — он подошел к жене и поднес ее руку к своим губам. — И восхищать.  — Тем не менее, вы не пришли ко мне — ни вчера, ни позавчера, — тихо ответила она, глядя ему в глаза.  — Вас это огорчило? — приподнял бровь де Эспиноса. — У меня были сомнения... — он вдруг закашлялся и продолжил осипшим голосом, — в том, что я верно понял вас накануне. — Я ждала вас, — просто ответила Беатрис. — Было непростительно с моей стороны — заставлять тебя ждать, Беатрис... — прошептал он, прижимая ее ладонь к своей щеке, — Пожалуй, я должен клятвенно пообещать, что больше тебе не придется делать это... *** Де Эспиноса лежал на спине, бездумно уставившись в потолок. Ненастный день сменился ненастной же ночью, ветер злобно завывал в трубе давно погасшего камина. Пора бы было отправиться к себе, и он поймал себя на мысли, что думает об этом с сожалением, будто уйди он сейчас — и волшебная греза исчезнет, а наутро Беатрис встретит его холодным взглядом. «Я окончательно превратился в несносного подозрительного старца» — он усмехнулся своим страхам и высвободил плечо из-под головы жены. Его халат был сброшен рядом с кроватью, а рубашка отыскалась под креслом.  — Мигель... — сонно пробормотала Беатрис. — Спи, сердце мое.  — Не уходи, — она приподнялась на локте. — Ты хочешь, чтобы я остался? В самом деле? — Очень, — Беатрис лукаво улыбнулась. — И еще мне холодно. — Плутовка, — он рассмеялся. — Я догадался. Беатрис откинула край одеяла: — Дон Мигель, не соблаговолите ли вы лечь здесь? Де Эспиноса наклонился к жене и хрипло сказал, целуя ее: — Я люблю тебя. Боже милостивый, как же я люблю тебя, Беатрис...