Mokuton

Солнце косыми лучами ложилось на лицо, пробиваясь сквозь кроны над нашими головами, и Хаширама, закинув руки за голову и пожёвывая сорванную неподалёку травинку, притворно-беспечно лежал на земле и щурился на яркое голубое небо, просвечивающее через зелёные кружева листвы. Мадара сидел чуть поодаль, опираясь спиной о ствол дерева, и выжидающе смотрел на своего давно уже заклятого врага, с подозрением переводя взгляд с Сенджу на валяющееся неподалёку оружие. С волос капала холодная вода, стекая мерзкими струйками за шиворот, и Учиху передёрнуло: упасть в самый разгар битвы в реку – действие, конечно, отрезвляющее, но совсем портящее весь настрой. Поединки для Мадары всегда были сродни игре, в которой он доказывал другим шиноби своё превосходство, но единственным удачным партнёром для танцев на грани жизни и смерти всегда оказывался Хаширама, который, кажется, с самого детства, такого невероятно далёкого теперь, был единственным, кто мог его одолеть, пользуясь то хитростью, то какими-то своими особыми талантами, которые Сенджу умело адаптировал таким образом, чтобы они играли на руку исключительно ему, не давая сопернику и шанса на победу. За это – теперь именно и только за это! – Мадара всегда любил Хашираму больше, чем его младшего брата, на возню которого с Изуной он поглядывал свысока, как на копошение щенков в грязи, когда после каждого манёвра оставалось пространство на то, чтобы дать сдачи и ждать того же от противника. Со старшим Сенджу было не так: с ним приходилось драться изо всех сил, до изнеможения, до подкашивающихся ног, до льющегося по лицу пота, смешанного с кровью и до разорванной одежды – ну, или до падения в реку. Всё, кроме последнего, слишком напоминало интимную близость изголодавшихся друг по другу любовников, и царящее между ними напряжение на поле боя, от которого буквально искрился воздух и волосы вставали дыбом, только слепой идиот мог спутать с более примитивной ерундой вроде выброса чакры. А сегодня с падением в реку будто бы что-то сломалось, и Хаширама, выкарабкавшись из реки первым, как-то чересчур доверительно скинул с себя кэйко и, бросив короткое «Устал», упал под дерево с видом беззаботного идиота, коим сейчас и являлся. Мадара, отжимая длинные волосы, тогда послал Сенджу испепеляющий взгляд, всерьёз задумавшись о том, что же мешало ему послать в том же направлении, к примеру, ещё и испепеляющий огненный шар. А ведь что-то и правда мешало накинуться сейчас на абсолютно беззащитного врага, обезглавливая его вместе с таким ненавистным кланом, которые даже своей фамилией кичились якобы выдающимися способностями, и это злило – злило до скрипящих зубов и до дрожи во внезапно ослабевших руках. Иногда Мадара просто ненавидел себя за то, что из всех путей никогда не мог выбрать самый лёгкий, избавляясь от лишней работы, которая вилась вокруг него только потому, что Учиха, кажется, самому мирозданию дал понять: он терпеть не может, когда скучно. И теперь скучно не было, по крайней мере с Хаширамой, и именно поэтому Мадара не мог убить старого друга просто так, не сойдясь с ним в очередной смертельной схватке. Их поединки и правда могли бы стать последними для кого-то более рядового, но, вознося себя над ними, глава проклятого клана возносил вместе с собой и Сенджу, конец поединка с которым всегда оканчивался маленькой смертью, каждая из которых была сродни оргазму, накрывая волнами тягучего наслаждения, после которого болезненно ныли мышцы. Ни один из них не мог до конца превзойти другого, и заклятым друзьям приходилось, опасливо оглядываясь и проверяя, не летит ли в спину вражеский кунай, возвращаться к своим, едва-едва переставляя ноги. Но почему-то сегодня Хаширама решил диктовать свои условия, прервав всё тогда, когда Учиха был ещё полон сил, которые теперь, правда, куда-то делись, когда Мадара волей-неволей, а всё-таки поддался расслабленному настроению извечного соперника. – Почему мы воюем? – прервал тишину голос Сенджу, и Учиха вздрогнул с непривычки: он уже и забыл, как звучит его голос, не срывающийся на крик и не пропитанный пылающей яростью очередной схватки. Время не щадило никого, но к ним с Хаширамой пока ещё было благосклонно; по лицу Мадары проскользнула тень ехидной улыбки, когда он вспомнил, каким нескладным и неловким казался такой грозный теперь глава клана Сенджу тогда, кажется, ещё в другой жизни, когда они оба промокали точно так же насквозь, но от воды совсем другой реки. Вместе с этим воспоминанием нагрянуло и другое, заставив сердце пропустить удар, и Учиха усилием воли прогнал из головы назойливые картинки, быстро сменяющие одна другую: раскрасневшиеся щёки, взлохмаченные волосы, разгорячённая кожа к коже и смущённые взгляды. Поморщившись и мотнув головой, будто чтобы точно наверняка, Мадара из-под упавшей на лицо чёлки покосился на Хашираму. – Ты опять за своё? – ядовито поинтересовался он. – Кажется, ты не задавался подобными вопросами, пытаясь на днях вонзить мне кунай в глаз, – он как-то раздражённо, если такое вообще возможно, потянулся, после чего отложил в сторону гунбай, до того покоившийся у него на коленях. – Впрочем, если хочешь, я открою тебе жестокую правду: в этом нет смысла. Ни в чём нет смысла, и мы будем сражаться, пока не умрём, а после нас будут сражаться наши единственные оставшиеся братья, если, конечно, доживут. Но и их век будет недолог, и их места займут наши дети, и эта цепь убийств никогда не прекратится. Теперь никто уже не знает, кто кинул первый камень, и это навсегда останется тайной, покрытой мраком, и мы продолжим убивать, проливая кровь в отместку за наших братьев, которых унесла та же самая война, такая же бессмысленная и такая же беспощадная, особенно к самым слабым. Хаширама ничего не ответил – только вытащил травинку изо рта, отшвырнув её в сторону, и протяжно вздохнул, скрещивая руки на груди. Сейчас Мадара буквально ненавидел его: и чего это Сенджу вдруг вздумалось прекратить их вечную игру именно теперь, ударяясь в старые, как мир, философские рассуждения о смысле бытия? Они сражались потому, что так было нужно, и вовсе необязательно было знать, кто именно написал этот закон. Важным оставалось только то, что написан он был кровью погибших, неупокоенные души которых требовали, чтобы за них отомстили, чем живые, собственно, и занимались. Никто был не в силах побороть веками устоявшуюся традицию, согласно которой за око полагалось отдать око, и всё, на что они были способны, – получать максимум удовольствия от ситуации, в которую их загнала неумолимая судьба, и Хаширама был кем угодно, но явно не тем, кто имел право Мадару этого удовольствия лишать. Преисполненный тупой ярости от осознания собственного бессилия перед мирозданием и того, что именно Сенджу стал виновником этих бессмысленных и безрадостных рассуждений, Учиха сунул руку в поясную сумку, чтобы выхватить оттуда сюрикен и метнуть его в разболтавшегося Хашираму, но тот оказался быстрее – и это несмотря на то, что ещё секунду назад он был абсолютно расслаблен и даже не смотрел на Мадару. Каким-то немыслимым рывком поднявшись на ноги и присев на корточки, Сенджу сложил печать – и вот уже в запястье Учихи цепко впилась лиана, вырвавшаяся из-под земли совсем рядом с ним. – Идиот, – прошипел он, чувствуя, как злость и раздражение разрастаются у него в груди, подобно распускающимся по весне цветам. – Если сказал, что не будем сражаться, то и не надо. Отпусти. – Я просто сделал то, что должен был, – пожал плечами Хаширама, опуская руки, но всё так же не сводя ставшего в миг настороженным взгляда с Мадары. В его длинных волосах запуталась трава, и Учиха нервно и совсем не к месту усмехнулся: вроде бы такой великий, а всё такой же нелепый. Атмосфера между ними снова молниеносно изменилась, с вялой и расслабленной сменившись куда более привычной настороженно-сопернической, и Учиха готов был сам себе пожать руку за то, что это именно он стал тем, кто сделал первый шаг на пути к сбрасыванию оков этого сонного и притворно-миролюбивого настроения, которое опутывало хуже любой иллюзии и связывало крепче любой техники мокутона. Как только ты вкусил мирную жизнь, пути назад нет. Как только ты кому-то доверился настолько, что смог опустить оружие и забыть о печатях, потеря и предательства становятся в разы больнее. – Пусти, – прошипел Учиха. – Пусти, и я уйду. Они оба знали, что эти слова были ложью: как Мадара, свободная рука которого метнулась к пленённой лозами, чтобы сложить печать, так и Хаширама, который снова среагировал достаточно быстро, чтобы его остановить, и вот уже вокруг второго запястья обвились гибкие, но прочные стебли. Учиха никогда не уходил просто так, а Сенджу не собирался его просто так отпускать. Тем не менее, отпустить «не просто так» оказалось альтернативой для него достаточно приемлемой, и поэтому в ту секунду, когда давление лиан на кожу ослабло, будто бы давая сигнал к действию, Мадара рванулся вперёд, выдираясь из древесного плена и чувствуя, как на запястьях, не прикрытых тонкой тканью перчаток, остаются ссадины. Оружие осталось валяться на траве, а Учиха, молнией метнувшись к противнику, буквально сшиб его с ног, не давая в очередной раз сориентироваться и сложить какую-то печать, которая могла бы помешать ему раскроить голову столь страстно горячо ненавидимого Сенджу о какой-нибудь выступающий из земли корень и разбить лицо, превратив его в кровавое месиво. Во всей этой клокочущей ярости была своя особая эстетика, свой шарм, который никогда бы не познал тот, кто не бывал на войне. Пытаться прикончить друг друга, едва не вгрызаясь в глотку противника зубами, тяжело дыша в унисон и забывая о том, где заканчивается твоё собственное тело и начинается чужое – о подобном единении не могли и мечтать многие молодожёны в свою первую брачную ночь, а Хаширама дарил это всё Мадаре на блюдечке с голубой каёмочкой, в благодарность за которые зарабатывал шрамы, которых Учихе иногда, в пылу битвы, хотелось коснуться пересохшими губами. Всё это было слишком горячо, чтобы называться простыми битвами – впрочем, только это настоящими битвами и являлось. В конце концов, что это за бой без бешено бьющихся сердец и закипающей в жилах крови? Сцепившись друг с другом, они буквально покатились по траве точно маленькие дети, пинаясь, пихаясь и так и норовя заехать друг другу кулаком в лицо. Такое поведение – совсем не ровня их обычным поединкам, но Мадаре было всё равно, как именно они сражались, когда у Сенджу так лихорадочно блестели глаза, а сам Учиха чувствовал, что внутренние органы от скрутившего его воодушевления вытворяют какие-то безумные кульбиты. Они уже давно не находились так близко, и в голову Мадаре снова лезли дурацкие образы из детства, из которых особенно ярким почему-то оставался тот, где Хаширама жмурился и кусал губы, тяжело дыша, пока Учиха осторожно, самыми кончиками пальцев поглаживал его кожу под одеждой, будто бы изучая. Интересно, насколько он изменился с тех пор? Всё произошло неожиданно. В какой-то момент снова оказавшийся сидящим на сопернике Мадара замер на мгновение, после чего резко подался вперёд, грубоватым и отдающим кровью с прокушенного языка поцелуем впиваясь в губы Сенджу. Реакцию Хаширамы можно было назвать похвальной: он не растерялся, не испугался и вообще, среагировал так, будто бы всё шло по плану, причём не по какому-то, а по разработанному лично им – с такой уверенностью он принялся целовать Учиху в ответ, обхватив его лицо ладонями и притягивая ещё ближе. Это вот его умение изображать полный контроль над ситуацией злило Мадару нещадно, и он недовольно двинул этого самодовольного идиота коленом в пах, не разрывая поцелуй, в ответ на что Сенджу пальцами вцепился в его волосы и что-то недовольно промычал. Учиха выпрямился, вытирая рот рукавом, и с презрительной усмешкой, исказившей бледное лицо, воззрился на Хашираму сверху вниз, про себя отмечая тяжёлый взгляд горящих глаз и тяжёлое дыхание. Его злейший – и самый любимый – враг едва заметно, самыми уголками губ, улыбался, его грудь ходила ходуном, а широкие мозолистые ладони покоились сейчас на бёдрах Мадары, и тот чувствовал их жар даже через ткань летнего балахона. Пятна света, всё так же безразлично пробивающегося через листву, причудливыми узорами ложились на золотистую загорелую кожу, и Учиха подумал, что, будь он неразумной девицей, мог бы влюбиться в Хашираму за его простую, но всё равно отдающую каким-то благородством красоту. Тем не менее, к счастью или к сожалению, девицей он не был, а до любви здесь было далековато; однако Сенджу мог дать ему то, что заставляло страсть и желание разгораться внутри подобно лесному пожару – он мог бросить ему вызов, да такой, где не было заранее ясно, кто станет победителем. – Хочешь меня? – хрипло выдохнул Мадара, и его сердце второй раз за сегодня пропустило удар, заставив задохнуться так, будто бы его ударили под дых, когда Хаширама медленно, но решительно кивнул. Стараясь привести беспорядочно заметавшиеся в голове мысли и воспоминания в порядок, Учиха торопливо попытался навалиться на лежащего под ним мужчину с очередным поцелуем, но Сенджу остановил его, удержав за плечи. – Кто победит, – тяжело выдохнул он и нервно сглотнул, – тот и сверху. Мадара удивлённо вскинул брови. Если бы не эти глупые слова о победе, он и не думал бы о том, чтобы претендовать на роль главного, но теперь, когда его, считай, официально втянули в очередной спор, очередную проверку сил, он просто не мог не попробовать, несмотря на то, что предчувствия по поводу всего этого были не очень хорошие. Хаширама никогда не стал бы предлагать игру, если бы не был уверен в собственной победе заранее. Но, в конце концов, Мадара всегда любил рисковать. Нехорошие предчувствия нашли своё подтверждение достаточно скоро, почти сразу же, когда что-то перехватило Учиху поперёк туловища и потянуло назад, сдёргивая с тела Сенджу и швыряя на землю. Поднявшись на ноги и отряхнувшись, тот только невинно и добродушно улыбнулся своему другу детства, яростно пытавшемуся отцепить от себя лиану, которая сжимала его не хуже стальных тисков. Мадара мог бы сказать, что это было нечестно, потому что у него самого в арсенале подобных дзютсу не имелось, но никто ведь не был виноват в том, что с катоном подобные штуки не прокатывали, верно? Злиться оставалось только на мироздание, на участь которых выпала очередная порция неконтролируемой ярости Учихи. – Я победил, – как бы между делом заметил Хаширама, всё так же довольно улыбаясь, но Мадара заметил и недобрый огонёк, блеснувший в глубине его тёмно-карих глаз, и то, как нервно старший Сенджу облизал губы. Нетерпение. Желание. Учиха усмехнулся. Кто тут ещё победил, в таком случае. А Хаширама тем временем неторопливо опустился рядом с Мадарой на колени, с какой-то нежностью потрепав его по волосам и отвлекая внимание, пока руки Учихи обвили ещё две гибкие ветви, прижимая их к земле. Собственная беспомощность раздражала, а ещё больше не то бесил, не то пугал тот факт, что они оба знали: Мадара поддался. С одной-единственной лозой он мог запросто разобраться, пока руки были свободны, но предпочёл этого не делать, предпочёл сдаться на волю судьбы, добровольно уступая место победителя Хашираме, и, даже если сделал он это неосознанно, последствия всё равно неминуемо приближались. Впрочем, признаться честно, сейчас Учихе даже хотелось ускорить эту самую «неминуемость», потому что жар, расплавленным металлом растёкшийся по внутренностям в тот момент, когда Сенджу ответил на поцелуй, никуда не исчез, а только усилился теперь, когда поражение несло с собой сладкий привкус грядущего удовлетворения. Мадара помнил неумелые прикосновения Хаширамы ещё с детства, но был уверен: в этот раз всё будет по-другому, так, как не было ещё никогда – во-первых, просто потому, что ещё ни с кем Учиха не заводился вот так, с полоборота. Когда с одеждой было покончено, выяснилось, что кожа Хаширамы была горячей на ощупь и солоноватой на вкус – это Мадара понял, когда, лизнув его в шею, оставил чуть повыше смуглого плеча едва заметный засос. Его старый друг и правда изменился, из нескладного ребёнка превратившись в хорошо сложенного мужчину, чьи сильные руки сейчас оглаживали тощее, жилистое тело Учихи, бережно обрисовывая все белеющие и розовеющие на ней шрамы, половину из которых оставил сам Хаширама. – Ты красивый, – совсем тихо проговорил он, заставив Мадару самодовольно улыбнуться. Он ещё покажет, что не проиграл – в конце концов, он единственный, кому может быть действительно стыдно потерпеть поражение от рук кого-то вроде Хаширамы Сенджу. Не то, чтобы в мире существовал кто-то «вроде Хаширамы Сенджу» кроме самого Хаширамы Сенджу, конечно. Внезапно лозы, опутывавшие его запястья, дёрнулись и потянулись куда-то вверх, сводя руки Мадары у него над головой, так, что тот почувствовал, как кровь ударила в голову. Такая поза была ещё более унизительной, чем предыдущая, и Учиха не знал, чем было продиктовано это осознание. Склонившийся над ним Хаширама осторожно поцеловал его в лоб, отбрасывая прилипшие ко взмокшей коже пряди волос, и, шепнув на ухо начавшему было недовольно извиваться Мадаре властное «Не дёргайся», от которого брюнет действительно замер, перетянул его голову на уровне глаз очередной штукой, выросшей из земли, только эта была более широкой, мягкой и эластичной, чем предыдущие лианы, и больше походила на ленту, чем на верёвку. Учиха остался в полной темноте, ещё более скованный в движениях, чем прежде, а Хаширама со внезапной требовательностью накинулся на его губы, терзая их грубоватым поцелуем, проникая языком в его рот и прижимая к земле собственным весом. От такого напора Мадара даже опешил и растерялся, но быстро пришёл в себя, выгибаясь и подаваясь ему навстречу, чтобы закинуть ноги ему на поясницу, раз уж руки оставались связанными. – Не хочу давать тебе и шанса на победу, – шепнул Хаширама ему на ухо, а Учиха понял, что сейчас ему действительно хотелось остаться в роли потерпевшего поражение. Иногда, чтобы выиграть войну, стоит проиграть бой. – Хотя, ты заслужил утешительный приз. «Утешительный приз» превзошёл все ожидания, заставив Мадару задыхаться и протяжно стонать, пока Сенджу обхаживал ртом его болезненно стоящий член, заставив первого жалеть о неспособности лицезреть эту картину. Учиха попытался представить, но быстро отказался от этой идеи: образ Хаширамы, обхватывающего губами головку и проходящегося горячим влажным языком по всей длине, едва не заставил Мадару кончить на месте, так что тому пришлось поспешно прогнать все красочные мысли из своей головы и прикусить щёку изнутри, чтобы не стонать в голос. У него уже достаточно долгое время никого не было – с тех самых пор, как голод в поселении Учих, наконец, закончился, и соклановцы, воодушевлённые давно не виданной удачей, отправились на затяжные битвы с врагом, стараясь отвоевать у них ещё немного плодородной земли. В военном палаточном лагере тебе не до секса, особенно тогда, когда ты глава клана, который вечно занят либо реальными битвами, либо стратегическим планированием. Внутри всё скрутило тугим и жарким узлом, а перед плотно зажмуренными глазами заплясали разноцветные пятна, но Мадару, уже готового кончить, ждало разочарование, когда Хаширама отстранился и снова навис над ним, теперь уже куда мягче целуя его в губы. Этот поцелуй отдавал солоноватым привкусом смазки, и Учиху заставила содрогнуться очередная волна возбуждения от осознания того, что сам Хаширама Сенджу только что действительно ему отсосал, пусть и не довёл дело до конца. Мадара разочарованно вздохнул, чем вызвал тихий смешок куда-то в шею со стороны своего мучителя. Учиха тоже ухмыльнулся: судя по тому, что он почувствовал, когда Хаширама навалился на него с поцелуями, Сенджу было явно не до смеха – так же, как и самому Мадаре. – Не тяни, – раздражённо протянул он, и Хаширама послушался. Издевательские лианы оплетали теперь уже почти всего Мадару, разводя его ноги в стороны и надёжно фиксируя на месте, заставляя отплёвываться колкими фразами в духе «Заноз мне не наоставляй, герой», которыми Учиха просто-напросто пытался скрыть своё смущение от своего положения, которое ехидный голосок в подсознании всё ещё называл унизительным. Хаширама осыпал поцелуями его шею, явно оставлял засосы – и тут Мадара восхвалил всех известных ему богов за крой клановой униформы с высоким воротом – и едва заметно, почти неуловимо, но всё же изредка тёрся своим стоящим членом о пах Учихи, и ощущение твёрдой горячей плоти, прижимающейся ко всё ещё холодной после падения в реку коже, буквально обжигало своей примитивной вульгарностью. Мадара задыхался и тонул в новых ощущениях, – всё действительно было по-другому – а Хаширама тонул вместе с ним. Правда, сбитого дыхания Сенджу всё-таки хватило на то, чтобы севшим от нетерпеливого возбуждения голосом потребовать «Оближи» и буквально пихнуть свои пальцы Учихе в рот. Тот послушно выполнил отданную команду, заглатывая длинные пальцы Хаширамы на всю длину с таким довольным причмокиванием, что Сенджу застонал, вызвав у своего партнёра ехидный смешок. Это всё было неправильно, запретно, пошло – и от того ещё более привлекательно. Мадара понял, что пропал, и надеялся, что то же осознание пришло и к его… врагу? Другу? Любовнику? Почувствовав влажные от собственной слюны пальцы, приставленные к тугому колечку мышц, Мадара напрягся, но Хаширама действовал осторожно, успокаивающе целуя его в шею и свободной рукой поглаживая по внутренней стороне бедра. К наличию опутывающих всё тело лоз и полной слепоте Учиха уже привык; сейчас, когда не нужно было контролировать свои движения или полагаться на зрение, он мог полностью отдаться ощущениям, которые и без того были слишком яркими после пары месяцев воздержания, которые лишь пару раз прерывались короткими актами самоудовлетворения. Мадара не знал, как долго у Хаширамы никого не было, но надеялся, что Сенджу был таким же изголодавшимся по физической близости, как и он сам. Сейчас уже хотелось, чтобы этот идиот из клана тысячи техник прекращал нежничать и осторожничать и начал уже хотя бы подготавливать своего партнёра, так что Учиха, кое-как изловчившись, – лианы всё-таки мешали – толкнулся бёдрами вперёд, насаживаясь на пальцы Хаширамы и ощущая пока ещё мало знакомое, – с мужчиной в таком положении он был лишь дважды, и оба раза на пьяную голову – но уже приятное чувство заполненности. Движение внутри заставляло тяжело дышать и кусать губы, а уж когда Сенджу под каким-то особым углом протолкнул туда третий, а за ним и четвёртый палец, надавив на какую-то точку, Мадара и вовсе вскрикнул, несмотря на древесные сети выгибаясь так, что хрустнул позвоночник. – Хаширама, – прошептал он, – пожа-… Ах! – закончить он не успел, прервав самого себя громким стоном, после которого со стороны Сенджу послышалось только какое-то нечленораздельное мычание. Больше всего на свете Учиха сейчас желал до него дотронуться, но лозы держали крепко, давая шевелиться лишь в тех пределах, которые устанавливал сам Хаширама. Тем не менее, несмотря на оборванность и неконкретность фразы, Сенджу, к счастью, конченым тупицей всё же не был, потому что, мазнув губами по щеке Мадары, он-таки приставил свой член к разработанному входу, и Учиха шумно вдохнул сквозь стиснутые зубы, когда почувствовал, что его бёдра оказались приподняты в воздух, и не самим Хаширамой, а, опять же, проклятыми лианами, которые Мадара отныне планировал видеть в кошмарах – ну, или во снах, после которых полагалось сбросить напряжение, с этим он пока не определился. – Мадара, – тихо окликнул его по имени Сенджу, и он сокрушённо застонал: ну, что там ещё? Самому ведь охота! – Мне нечем смазать… – Если ты сейчас же не прекратишь разглагольствовать и не трахнешь меня, – самым угрожающим тоном, на который он только был способен, начал Учиха, прерывисто дыша, – я выпутаюсь из твоих чёртовых кустов, воткну кунай тебе в глаз и предложу смазать вытекшей жидкостью, – может, Мадара и находился несколько не в том положении, чтобы угрожать, но напряжение в паху становилось просто невыносимым, и организм требовал разрядки. Судя по всему, Хаширама тоже уже не мог терпеть, потому что, едва эта короткая гневная тирада закончилась, он развёл его ягодицы в стороны и вошёл почти на всю длину, от чего Мадару пронзила острая боль, смешанная с тягучим чувством удовольствия, и эта комбинация приводила в дикий восторг жадного до острых ощущений Учиху. Сенджу остановился, чтобы дать своему партнёру привыкнуть, но Мадара заскулил, и Хашираме, сумевшему среди мешанины стонов и всхлипываний различить умоляющее «Ещё», просто снесло крышу. Он входил грубо и резко, ритмичными толчками двигаясь внутри Учихи, который старался подмахивать бёдрами, как мог – это всё ещё было игрой, где каждый заботился только о собственном удовольствии. Пальцы Сенджу впивались в бёдра Мадары стальной хваткой, и на бледной коже точно должны были в итоге распуститься фиолетовыми цветами синяки – как, впрочем, и на запястьях, туго перетянутых лианами, и на искусанной шее. Хаширама наклонился вперёд, чтобы вовлечь Учиху в очередной страстный поцелуй, и притянул его ближе, входя глубже, что заставило Мадару прикусить губу до крови, которая тёплой струйкой потекла вниз по подбородку, и Хаширама быстро слизнул её, не дав ни одной горячей капле упасть. – Что, Сенджу… ха… нравится… вкус моей крови? – в перерывах между постанываниями поинтересовался Учиха, но ответа он так и не получил – да его и не потребовалось, потому что рука Хаширамы внезапно легла на его давным-давно стоящий член, ноющий от болезненного напряжения, и всего пары движений широкой руки по стволу хватило, чтобы Мадара, протяжно застонав, излился ему в ладонь, заляпав спермой ещё и свой живот. Сжатий тугого кольца мышц в момент оргазма, подобного которому у Учихи ещё никогда не было, оказалось достаточно, чтобы вслед за ним кончил и Хаширама – прямо внутрь него. Пытаясь отдышаться и отделаться от пляшущих перед глазами разноцветных кругов, Мадара как-то и не заметил, как Сенджу, вытащив из него свой член, откатился куда-то в сторону, после чего позволил подчинявшейся его власти растительности осторожно отпустить Учиху. Свет уже начавшего клониться к закату солнца больно резанул по успевшим отвыкнуть глаза, и Мадара сморгнул навернувшиеся слёзы. Повернув голову к Хашираме, он удовлетворённо ухмыльнулся: Сенджу, абсолютно истощённый, валялся рядом с закрытыми глазами и тяжело дышал, выглядя так, будто бы Мадара сейчас пребывал в куда лучшей форме, и Учихе ничего не стоило его прирезать прямо здесь и прямо сейчас. Да, даже после произошедшего Мадара всё ещё мог думать о таком. – А ты всё же изменился с детства, – хмыкнул Учиха, протянув к Хашираме руку и потрепав того по щеке. – Да и навыков поднабрался. – Как и ты, – отмахнулся от него Сенджу, который явно не выглядел как человек, готовый к подколам. Мадара провёл рукой у себя по бёдрам и ошалел, увидев на пальцах кровь. Так этот идиот его ещё и порвал! Впрочем, Учиха сам был виноват: нечего было просить всё делать побыстрее, да ещё и с угрозами. Теперь оставалось только забить на это дело, потому что для настоящего шиноби подобная лёгкая боль была просто дурацким пустяком, а Мадара уж точно был шиноби, причём самым настоящим. Однако забить, возможно, пришлось бы и на всё действо в целом, выкинув его из головы, так что Учиха поспешил уточнить: – Повторим как-нибудь? – и тяжело сглотнул, когда Хаширама всё так же медленно, но всё так же решительно кивнул ему в ответ.