Никто не услышит

      — Этого никто не услышит, не волнуйся, — парень начал крутить колесико громкости в музыкальном центре, а ЧонОп со слезами в глазах посмотрел на него. ХимЧан продолжал крутить до тех пор, пока на цветном дисплее палочки громкости не достигли вершины, после чего музыка заполнила не только всю комнату парней, но и весь дом. Все домашние знали, что в такие громкие минуты беспокоить друзей не нужно, пусть занимаются.       — Никто не услышит, — повторил ХимЧан одними губами, зная, что его голос растворится в громких битах.       Прочитав по губам и поверив старшему на слово, ЧонОп кивнул и громко разрыдался, падая лицом в подушку и вжимаясь в нее сильнее.       Все слышали громкую музыку, что доносилась из комнаты парней, и лишь ХимЧан чувствовал легкие подергивания и всхлипы младшего, осторожно прикасаясь к его волосам. Ему так хотелось сказать что-то вроде «Не плачь, все будет хорошо», после чего обнять покрепче, но он знал, что так надо. Иногда просто необходимо пережить свою боль здесь и сейчас, заливая слезами подушку, кусая ее, чтоб близкий человек не слышал. Но этот близкий все видел, слышал и даже чувствовал, ведь это ХимЧан предложил включить музыку на весь дом, чтоб растворить в ее звучании все то, что скрывалось за долгим молчанием и неумолкаемыми мыслями.       Просто что-то накопилось и покатилось тяжелым и царапающим комом к горлу. Царапало уже долго, но именно сейчас слезы подставили, — думал Оп, а ХимЧан понимал, что царапины от кома в горле причиняют боль, а от нее нужно избавиться. ЧонОп не смог, он не умеет врать ХимЧану, как бы ослепительно не пытался улыбаться, как бы грациозно не сводил других с ума, — ХимЧан видит глубже, и в который раз спасает.       Рука, что нежно перебирала волосы на вздрагивающей от плача макушке, на пару секунд покинула мягкие пряди и вытерла случайно упавшую слезу.       ЧонОп не хотел, чтоб он видел, потому что знает, что его боль едва ли не с удовольствием разделят. Сейчас ХимЧану правда больно и он действительно рад разделить эту боль, ведь это ничуть не больнее, чем просто молча наблюдать.       Такая родная рука возвратилась к родной макушке Муна и, кажется, будто боль начала растворяться в музыке. Ноты колеблют воздух, ХимЧан взъерошивает волосы младшего, а боль покидает эту комнату, исчезает, растворяется, высыхает так же, как и слезы, что скоро высохнут на подушке. А позже ХимЧан более чем дружески, поделится своей подушкой — хороший повод для двоих быть еще ближе, чувствовать друг друга сильнее — сегодня это именно то, что им двоим так нужно.       Мун начинает немого успокаиваться и не так часто всхлипывать — боль уже прошла, а вот обида на самого себя и эти укоризненные мысли заставляют прикусить губу и покатиться по щеке еще нескольким слезинкам. А еще хочется кричать от обиды, но парень только сильнее прикусывает губу, едва не до крови: ведь это он, он плохой актер! Это из-за него сейчас грустит самый солнечный человек его жизни. Да что там солнечный, неверно будет его с чем-то или с кем-то сравнивать, не с одной звездой он не сравнится, не с одной песней...       «Он такой один и он рядом и, наверно, поэтому я самый счастливый, — парень тихо завыл в подушку, — А я дурак, потому что из-за меня и он сейчас...» — теплая рука ХимЧана накрыла руку, которая со всей силы сжимала край подушки, чем оборвала поток новых угнетающих мыслей. Ким поцеловал темную макушку, после чего прижался лбом к плечу младшего. Настала пора останавливать новую волну мыслей "не-в-ту-сторону", которая медленно и уверенно начала накрывать едва успокоившегося ЧонОпа, старший понял это, проинтерпретировал иную дрожь любимого хрупко-сильного тела и просто почувствовал.       ЧонОп замер и слегка приподнял лицо с подушки, яркий свет ударил в глаза и больно защипал вместе с соленой влагой, парень зажмурился. ХимЧан дотянулся указательным пальцем к выключателю, чтоб переключить свет на более спокойный, а музыкальный центр сменил громкую и мощную песню на спокойную и медленную, словно музыка почувствовала смену настроения и подстроилась под парней.       ЧонОп не решался открыть глаза вновь и уже сжимал губы в таком тревожном сейчас «Прости», обращенном к ХимЧану. Когда старший осторожно приподнял голову Муна за подбородок, тот уже начал произносить первые слоги извинения, попутно открывая опухшие глаза, но его остановили губы, которые едва касались его собственных губ и были менее соленые.       С распахнутых шоколадного цвета глаз упала последняя слезинка, как последняя капелька царапающей еще недавно боли. Ким решительнее прижался к любимым губам и, не прерывая поцелуй, осторожно стер слезинку на лице ЧонОпа большим пальцем. Остатки боли высохли вместе со слезами и подушкой, а продолжительный, но легкий поцелуй, подарил новый воздух, и свежие, как рассвет, мысли, которым просто невозможно не улыбнуться, даже сквозь поцелуй.       ХимЧан разделяет боль младшего ровно настолько, насколько и его счастье. Оторвавшись от уже сладких губ, которые в начале поцелуя были солоноватыми из-за слез, Ким улыбнулся в ответ.       — Спасибо тебе, — тихо сказал вновь оживший Мун, и посмотрел в глаза старшему, — Когда никто не видит и не слышит, — вздохнул, — Ты рядом… — глаза парня вновь начали краснеть и наливаться слезами.       Ким ловко повалил парня на спину, чтобы только высохшие щеки вновь не намокли. — ЧонОпа, — прищурил глаза, — Если ты не прекратишь косить под расстроенную гитару, — указательным пальцем коснулся носа младшего, а песня в музыкальном центре сменилась на бодрую и более громкую, чем до этого, — То я тебя укушу, — оба парня улыбнулись.       — И никто ведь не услышит, — ответил Мун и парни засмеялись.

***

      Через некоторое время был выключен понимающий музыкальный центр и откинута под кровать немного влажная подушка. Двое парней разместились напротив друг друга на оставшейся подушке и счастливо улыбались до тех пор, пока не уснули.