Без жалости

      На Монавен поднялись Седобородые – смертные питомцы Партурнакса – узрели мертвого наставника, склонили головы в неподдельной скорби, отмахнулись от Потемы, пытавшейся свалить его смерть на меня, а я… Я не мог поверить в то, что произошло. Меня, Предвестника Апокалипсиса, Пожирателя Мира, засунули в шкуру… волка… засунули руки невежественной дикарки, что должна была погибнуть после нашей второй встречи.       – Ну вот, и все довольны, – потирала руки Потема.       – А как же Мироед?       – Он отойдет.       …Мир бесконечный, мир привычный стал пугающе огромным. Снег комьями оседал на белой шкуре; мелкие камни ранили лапы, пока шут за шкирку тащил меня вниз по склону. А еще эта тщедушная оболочка, по недоразумению именуемая телом, ощущая невыносимую жажду крови этих двоих, никак не могла перестать дрожать в накатившей волне невероятного животного ужаса.       Небо, небо… как ты высоко… Забери, все, что хочешь, верни мне тело мое!..       Отец… как мог допустить ты подобное?.. Разве не должен отец защищать детей своих, пусть давно выросших и самостоятельных? Разве мы не дети твои? Разве для этого ты создавал нас? Ради очередных опытов?..       Небо…       Когда солнце скрылось за горизонтом, эти двое устроились на ночлег в глухом лесу. Довакинша мерно цедила из склянки что-то синее, одним запахом отбивающее нюх, шут приплясывал у костра.       – Ах как славно, ах как славно! – напевал рыжий. – Ах как чудно Слышащая провела всех! Все купились, все, до единого! Один дракон помочь согласился, второй чучело за драконоборца с каким-то древним свитком принял! Даже глупых, глупых братьев Темного Братства коварная Потема провела, представляешь, волчок? И только бдительный Цицерон заподозрил неладное!       Мне нет никакого дела до ваших… что?       – Бедный, бедный Цицерон никак не мог взять в толк, кому могло понадобиться подменять Слышащую… половину Скайрима зарубившую, половину спасшую и обокравшую… И тогда Цицерон приставил кинжальчик к нежной шейке Слышащей! Вот так!       Потема никак не отреагировала на обоюдоострую полосу стали у горла, только процедила беззлобно:       – Попридержи свой язык, шут, уж очень он длинный. Может навредить твоей шее.       – Но ведь это чистая правда!       – И эта правда будет стоить тебе моего обещания.       Шут надулся, уселся в сторонку и принялся что-то бессвязно бормотать, иногда протыкая кинжалом воздух. Потема бросила мертвого кролика к моим лапам – в нос ударил запах несвежей крови.       – Тебе следует держать новое тело в тонусе, не то отправишься в Совнгард раньше времени. Ах да. Говори.       – Почему ты убила его?       Несмотря на жалкость новой оболочки, голос остался прежним, грохочущим и наводящим ужас.       Я не испытывал ни горя, ни радости из-за смерти предателя рода драконов, только сожаление по гибели собрата, представителя и так немногочисленного вида. И немного досады – двух старейших жителей Нирна провел новорожденный с высоты нашего возраста человечек.       – Партурнакса? Потому что. Ради проверки сил и… предавший однажды сделает это снова. Разве нет?       Я вздохнул.       Я знал!       – Ты не Довакин.       Дракон никогда не поднимет крыла на дракона.       – Довакин, которого я знал, никогда бы не поступил подобным образом.       Она звонко рассмеялась. Шут поднялся на ноги и, все еще бормоча себе что-то под нос, принялся бродить взад-вперед.       – Как ты идеализируешь этот мир и людей… и ту, что никогда не была достойным ребенком ни для родителей, ни для наставников. Ту, что приносила проблемы всюду, где бы ни появлялась… Довакина, которого ты знал, никогда не существовало! Эта девчонка осмелилась потревожить мой покой, поэтому… за эту дерзость я забрала ее тело себе.       – …Ты не только собираешь чужие души, ты и жизни других крушишь от души.       Более еда для меня не имела вкуса, а жизнь – как можно называть это жизнью?! – смысла.       – Верно. В этот мир я пришла отомстить. И я готова на любые жертвы, как бы велики они ни были.