Кис-кис-кис

Каждое утро Дженсена начинается одинаково. Как только он входит в двери школы, Джаред отлепляется от стенда с объявлениями и насмешливо посвистывает. В любую погоду, пять дней в неделю, каждый день месяца. Не болеет, засранец. И никогда не упускает возможности. Дженсен готов со слезами на глазах благодарить того, кто составлял расписание каникул. Но сейчас не каникулы, а грёбаная середина февраля, и из угла холла снова слышится ненавистное: — Эклз, кис-кис-кис! Дженсен всей душой жалеет, что ему грозит пиздец за драку в школе. И ладно бы за обычную драку — Падалеки бесит его настолько сильно, насколько нравится. То есть до трясучки и потери самоконтроля. Он ещё помнит, как Кристиана, альфу-волка, вышвырнули пинком под задницу за стычку с одноклассником. Хотя повод был очень даже достойный — "пёс блохастый", как обозвал его Кейн, полез к чужой омеге. Кристиан психанул, перекинулся, и через несколько секунд два здоровенных волка увлечённо рвали друг друга, а уборщик бегал вокруг и возмущался. Ещё бы, ему потом кровь-шерсть от пола оттирать. Вытурили обоих, и Криса, и Стива. Те тут же продемонстрировали отсутствие логики у псовых, спелись и организовали в местном баре группу. Играли прилично, с огоньком, а Ширли, та самая омега, обнаружила в себе шикарный голос и присоединилась. Трио быстро завоевало популярность в небольшом городке, а бар был объявлен нейтральной территорией. И котам, и собакам. — Кис-кис-кис! — Пшёлнахуйпадалеки, — в одно слово огрызается Дженсен и проходит мимо.

¤·¤·¤

Между кошачьми и псовыми официально не было вражды. Но очень уж отличались крепкие мускулистые волки и койоты от утончённых барсов и леопардов. Почему именно эти четыре вида — а кто его знает. Их школа не стала исключением и разделилась на два лагеря. Кошки стояли за Дженсена Эклза, собаки — за Джареда Падалеки. Обе стороны исправно гадили друг другу и постоянно провоцировали, но больше по обязанности и из-за желания скрасить тоскливые школьные будни. Как-то так повелось, что собак считали неотёсанными грубиянами, а кошек — нервными истериками. Если уж кошка уродилась омегой, то это было чёртово комбо. И кто бы сомневался, что так повезло именно Дженсену. Четверо детей в известной и обеспеченной семье, два брата-альфы и сестра-бета. А также омега, одна штука. Дженсен. Кто знал? Знали немногие. Родители, школьный врач и директор. Даже кошки-соратники были уверены, что Эклз является самым что ни на есть альфистым альфой. Дженсен с детства подстраивал себя под этот образ: качалка, безжалостно обкорнанные ресницы, над которыми долго горевала мама, замазанные тональником веснушки и закушенные губы. Помимо маскировки, это придавало грозный вид. Ну и подавители. Почти безвредные, так, один-два приступа мигрени в месяц. Дженсен планировал перестать притворяться после того, как закончит учёбу. Омега не может быть центральной фигурой школьной кошачьей стороны, а без сторонников его дружно выебут собаки. Могут и свои присоединиться.

¤·¤·¤

— Кис-кис-кис! В холле повисает тяжёлая тишина, похожая на ту, когда закладывает уши и нестерпимо хочется зевнуть. Народ жаждет зрелища, крови и выпущенных клыков. Дженсен в гробовом молчании снимает с себя замшевую куртку, цепляет на крючок и поднимает рюкзак с затоптанного пола. Мимо Падалеки он проходит спокойно и с выражением лица а-ля "ты не стоишь моего внимания, блохастая шкура." Разочарованный многоголосый вздох за спиной после стольких месяцев немного поднимает настроение. Волчара конкретно заебал дразниться. Ну действительно — кошка и барс, это ведь две большие разницы. И если бы не школьные правила, Дженсен оттаскал бы Падалеки за холку. Чтобы знал, как сравнивать домашних любимцев и хищников. Да это то же самое, что махать у волка перед носом резиновой косточкой! Странно в этой ситуации только то, что при всех своих язвительных комментариях, посвистываниях и парфянских стрелах, Джаред ему нравится. Как и многим в школе. Ещё бы, сразу видно настоящего альфу: высокий, обаятельный, с широким разворотом плеч, крепкой фигурой и белозубой улыбкой. В те минуты, когда Падалеки молчит, он кажется солнцем, которое спалит всякого, кто смотрит слишком долго. Когда волк открывает рот, всё меняется. Его яда хватит на стаю гремучих змей. Иногда Дженсену кажется, что враг догадывается об его омежьей сущности, поэтому цепляется именно к нему. Положение лидера играет тут не самую значительную роль, кошачья интуиция подсказывает.

¤·¤·¤

— Кис-кис-кис! На этот раз Дженсен теряет терпение. Падалеки обнаглел и дразнится в присутствии всей школы, которая как знала и собралась, хотя обычно свидетелями их безмолвной конфронтации становится человек двадцать-тридцать. Омега скалится и лезет в рюкзак, роется в тетрадях и учебниках, вытаскивает продолговатый резиновый предмет и швыряет врагу под ноги. Кость стоила пять баксов. Выражение лица Джареда — бесценно. Самодовольное выражение меняется на яростное, он рычит и скидывает сумку с плеча небрежным движением. Директор уехала по делам, ещё полчаса её не будет, и народ вокруг расступается в стороны, образует круг, в центре которого замерли двое парней. Дженсен чувствует себя непривычно свободным: ему больше не нужно делать вид, что острый язык Падалеки не оставляет в его душе никаких отметин; можно вцепиться ему в глотку, поддаться, почувствовать тяжесть чужого тела, сохранить воспоминание в уголке сердца и знать, что волк, помешанный на своём отношении к кошачьим, никогда не снизойдёт до него. За это Эклз его и ненавидит — за свою нелепую влюблённость и звериный расизм. Джаред не перекидывается, но пригибается, медленно идёт по кругу, глухо рычит, не отводя глаз от соперника. Дженсен почти чувствует, как у него дыбом встают волосы, а невидимый в человеческом виде хвост яростно хлещет воздух, потрескивающий и искрящийся между ними. В вены выплёскивается адреналин, и Падалеки внезапно замирает. За гулом крови в ушах омега слышит шокированный шёпот, а после Джаред всё же бросается. Хватает за шкирку, подбирает вещи и тащит его на второй этаж. Дженсен не сопротивляется: запах и сила убивают в нём гордость. Волчара затаскивает его в тесную кладовку, швыряет сумку и рюкзак, замирает напротив. Глаза в глаза, темнота скрадывает очертания высокой фигуры. — Ты омега? Дженсен сбит с толку и не осознаёт, что это первая нормальная фраза, которую он слышит от Падалеки. Как, нет, как эта блохастая падаль догадалась? — Я спросил... — Пошёл ты, - шипит он в ответ и поджимает пальцы на руках, сгибая их в подобие когтей. Ноги напружиниваются, хвост мечется всё быстрее и беспорядочнее. — Не твоё дело, ты, самодовольный... Договорить Дженсен не успевает — Джаред затыкает его, целует с такой жадностью, что весь напор выветривается вместе с потом, выступившим из пор. Не отрываясь, он закрывает кладовку на крючок, и Эклз наконец-то чувствует собственный запах — мускусный, тяжёлый, оседающий на задней стенке горла. Как, почему не сработали подавители — неважно. Падалеки мнёт его губы, трахает языком рот, который мгновенно пересыхает, вжимает в ближайшую стену и яростно шарит руками под рубашкой, сгребает взмокшую кожу пальцами, лезет под пояс джинсов, замирает и возвращается к лопаткам, задирая блёкло-зелёную ткань. Дженсен ловит кончик языка зубами, и Джаред распахивает огромные глаза, мутные и тёмные от желания. — Ходишь, такой красивый, блять, очень, — хрипит он и давится воздухом, когда Эклз вталкивает колено ему между ног. — Руки себе в кровь стёр, а ты альфа, кошак грёбаный, так же не бывает... Дженсен слышит, как в мозгу что-то с щелчком встаёт на место. Провокации? Легко. Ему безумно тяжело думать, когда губы Джареда беспорядочно метят шею, терзают кожу с тихим чмоканием, но всё же мысль не ускользает... адреналин. Он блокирует подавители. — Ты, невозмутимая зараза, — Джаред уже стонет, жадно кусает ключицу, вжимая омегу в себя, — столько провоцировал, а ты как каменный, тебе всё похуй, твою ма-а-ать... Рык обрывается тонким скулежом, когда Дженсен с силой давит на твёрдый бугор под джинсами — у Падалеки стоит, железобетонно и до боли. Дженсен точно знает — у самого точно такой же стояк, рвущий ширинку. В каморке душно и влажно, шорох ткани и тихие вздохи кажутся оглушительным шумом, когда Джаред отрывается и дёргает ворот своей рубашки. Дженсен рассеянно следит за танцем оторванных пуговиц, вздрагивает от жёсткого взгляда Падалеки и начинает расстёгивать одежду непослушными пальцами. У него сейчас нет течки, но крышу рвёт, сносит близостью, стонами из темноты, огромными каре-зелёными глазами, в которых не осталось и тени мысли. Джинсы с них обоих Джаред не стаскивает, лишь приспускает, усаживает Дженсена на какой-то ящик, давит на грудь, заставляя лечь. Дженсен выгибается, как лук, его голова свешивается с "ложа", и рассыпавшиеся волосы метут пол. Падалеки широко лижет бьющуюся венку, оставляет боксёры болтаться на коленях и плюёт на ладонь — Дженсен не видит этого, он только слышит, а в следующую секунду и чувствует, как в него проталкивают два пальца, сгибают их, прокручивают, как пальцы сменяются горячим, огромным и влажным, как член таранит расслабленные мышцы — природа постаралась... — Блять, блять, блять, — безостановочно шепчет Джаред и с каждым толчком проникает всё глубже, на секунду замирает, затем начинает вколачиваться, и ящик вместе с Дженсеном ездит по полу. Дженсен урчит так, что рёбра вибрируют, вытягивает напряжённые ноги и скрещивает на крепких бёдрах. Еле заметная кривизна нижних конечностей идеально охватывает тело Падалеки, которое как будто создавалось под этот дефект. Урчание сменяется диким кошачьим воплем, от которого с потолка явно сыплется краска — Джаред больно и прицельно бьёт по простате, и Дженсен царапает ящик отросшими когтями, смешивая жуткий скрежет с их стонами. Падалеки громкий, слишком громкий, но Эклз не отстаёт, и их наверняка слышит вся школа. Только это не имеет никакого значения для альфы и омеги, которые дорвались друг до друга.

¤·¤·¤

Миша Коллинз, бета-шакал, по совместительству школьный охранник, внимательно прислушивается к гамме стонов и вскриков, доносящихся со второго этажа. Звонок раздался несколько минут назад, но на уроки никто не расходится: замерли, насторожили уши и подняли головы, высказывают предположения о том, что происходит. Самый обсуждаемый вопрос — добровольно ли всё это? Когда появляется директриса, ребятам невольно приходится отправляться по классам. Спорить с мисс Кэссиди ни у кого нет желания. — Что там происходит? — интересуется директриса, пробившись к Коллинзу через толпу разбегающихся учеников, и ёжится от очередного вопля. — Эклз и Падалеки, — отвечает Миша и вертит в пальцах лист из блокнота. Из-за пристрастия к марихуане его руки дрожат, но мужчина держится. Он только что заступил на смену и не хочет вылетать с хорошего места. — Убивают друг друга? Вопль сменяется протяжным рычанием, словно в кладовке беснуется исполинский разозлённый зверь. — Нет. Трахаются. — В школе запрещены занятия сексом, — машинально поправляет директриса. Её взгляд пристально скользит по охраннику, пытаясь найти нарушения. Ничего, кроме чёрно-фиолетовых волос, в глаза не бросается. — Скажите этим двоим, — меланхолично пожимает плечами Коллинз и на автомате скручивает из листа косяк.