Salvation

— Мне так хочется, — выдыхает она сквозь губы, только Нейтан не может. Он отталкивает её. С каждой новой скуренной сигаретой, что на самом деле не получается полностью продышать и приходится наблюдать, как падает на серый асфальт угольно-чёрный пепел, Нейтан чувствует странную пустоту, вроде тех чёрных дыр из проекций, что заказывала в академию ещё осенью их семья. Говорить «их семья» по-странному успокаивает и звенит в голове заметкой-напоминанием. Эй, дружок, ты всё ещё держишься. Ты всё ещё не один. Ради такого и стоит жить. Просто нет никакой херовой разницы, когда жить не хочется ну совсем. От лекарств уже раскалывается голова. С каждой новой проблемой, что валятся на него, помогают придти в себя граммы успокоительного, и ни черта не правда, что они — безболезненные и в них помощь, потому что от каждой таблетки, что не хочет идти по горлу, Нейтан чувствует, словно скоро зависимость перерастёт, и с наркотиков он перескочит на эти стрёмные колёса. Хотя кто сказал, что лекарства — не наркота? Все лекарства, которыми пичкают его врачи и семья — его семья — просто способ вытрясти из родительских кошельков больше денег их потными и трясущимися не хуже его руками. Нейтан не может прекратить это. Не сейчас. Ему нравится, как эти деньги горят для него, положенные на счёт очередных медицинских препаратов. Ведь семья всегда вступится за него, заплатит за малейший ущерб и приструнит всякого, кто вздумает пойти против Нейтана. В конце концов, эти лекарства тому подтверждение. Нейтан давится, принимая таблетки, и облокачивается на шкафчик в мужской раздевалке. Эти таблетки значат, что семья его любит, нет? Нет. Нейтан чувствует, как они растворяются и разносятся по крови, пытаясь поглотить это, его чудовище, естество, съесть его настоящее лицо, а не маску. Нейтан сошёл с ума. Он это признаёт. Он готов быть чудовищем, которым его считают, и этот чёрный пепел проедает дырки в реальности, как прожженные сигаретами насквозь фото. Эта Колфилд правда такая тупая или просто не понимает? — Я не буду с тобой играть, сука, — предупреждает он, вцепляясь пальцами в волосы, и тянет со всей силы, отворачивая голову назад и дёргая рефлекторно ртом, потому что его тошнит от этих лекарств, кровавых улыбок, смотрящих с белых халатов, и грёбаной Макс Колфилд. Этот монстр разрывает его изнутри своими вымоченными в перекиси когтями, вонзается в глотку, вкачивая в Нейтана успокоительное, и срывает его лицо, открывая ужасное зрелище, чтобы все увидели, как за кровоточащими мышцами и переплетениями, где закончилась живая плоть и ткань, кто настоящий монстр. Нейтан падает на колени, ударяясь тяжёлой головой о фонарный столб, и с виска у него стекает алая кровь, неестественно яркая, словно жидкий кетчуп, пролитый на яичницу, и оживший самый большой кошмар, потому что она нацелена напомнить Нейтану о его чудовищной сущности, что сидит глубоко внутри, и открыть её всем, кто рядом. А сейчас рядом с ним Колфилд. И чёрт знает, что она решит. Он просто пришёл сюда, потому что в его холодном шкафчике лежит спасение. Потому что таблетки — единственное, что напоминает ему о хоть какой-то человечности, даже если она неправильная и травит его похуже сигарет. Нейтан бросил, он завязал. Нейтан даже не курит, мать его, ну совсем. И она это понимает, впитывая холодными пальцами металл с его лба, растирая фальшивую краску по своим ладоням, словно какая-то всепрощающая. Макс Колфилд нельзя быть такой. Он запрещает. Она не должна трогать его и прикасаться, находясь так близко и одетая до боли ему знакомо. Её тупая доброта когда-нибудь доведёт его, и Нейтан не выдержит и попросту прикончит эту девчонку, которая сунет нос не в своё дело, к чертям. Прямо, как он снова начнёт ощущать свои руки. Прямо, когда Нейтан вообще начнёт что-то чувствовать. Хоть что-то, кроме боли от плохо идущих лекарств по горлу. Хоть что-то. Пожалуйста. Нейтан хочет сдохнуть от жалости к самому себе и того, что его таким кто-то видит. Что его видит Макс Колфилд. Чёртова Макс жалеет его. И от этого хочется сжать руку на её горле и крикнуть, что он не позволит ей испытывать жалость к нему. О нет, она должна только бояться и испытывать страх перед его монстром, а она разъедает налипшую сплошной чернотой корку с его лица, поддевая эту смольную маску своими спиленными ногтями и отдирая её прочь. Что с ней не так? Почему она не может уйти? Где его семья? Только вся правда в том, что семья нашла быстрый способ, и это именно то, что он называет своим спасением, своей верёвкой, лекарствами и чужой любовью, пытаясь оправдать не оправданные до этого поступки, словно без этого не существует жизни и всё будет бесполезно, если он не сможет. Слёзы Нейтана тоже чёрные, как растворённый в воде на крупицы уголь. Нейтан уже не смог. И поэтому его выворачивает наизнанку прямо здесь, на смятую потяжелевшим телом утреннюю траву. Нейтана рвёт от антидепрессантов, своей паршивой пародии на жизнь и людей, что продолжают пичкать его этим дерьмом. С ним рядом Макс Колфилд. И он сломает ей руки, если она попытается это сфотографировать. Макс не делает этого, и это есть хорошо. Потому что от этой черноты, что поглощает его изнутри, хочется разорваться, выпутаться из этой липкой тёмной материи и забыть о том, что ты вообще жил таким попросту неживым когда-то. Что было время, и ты наслаждался ещё сигаретами, размахивал большой пушкой, а затем перешёл на никотиновый пластырь, стал кашлять кровью и понял, что это совсем не жизнь, а сущий ад, и ты попал туда как-то словно не по своей воле и теперь связан, не в силах выпутаться. Обычно в такие моменты на помощь приходят друзья, но что делать, если твой последний друг — закончившиеся таблетки, и ты сам словно пустая упаковка от неважно чего: лекарств, прогнившего салата или презервативов. Нейтан разлагается, как любой мусор, и в такие моменты хочется ускорить этот процесс, чтобы прекратить мучиться. Единственное, что отвлекает, так это глупая физиономия Макс, что сидит, склонившись над ним и неловко прикладывая холодные, как лёд, пальцы к венам, и из носа её течёт самая яркая, самая правдивая и настоящая алая кровь, а не этот разбавленный химией заменитель. Понимаешь: куча медицинской шняги, сжёванный как песок кофе и совсем чуть-чуть леденцов с ароматом мяты. Если нет, Нейтан готов это показать. Просто наклонись ближе и почувствуешь на себе его дыхание. Так дышит живая смерть. Так дышат трупы, капая водой из протёкшего крана и скрипя половицами, когда ты знаешь, что находишься дома совсем один, и никто не услышит тебя, задушенного под водой, с перерезанными этим страхом артериями и выпущенным на свет желудком. Она правда глупая. Потому что не понимать такую опасность невозможно. Бесстрашие — её глупость. А ещё, совсем, каплю, близость. — Колфилд, — хрипит Прескотт, лежа на её коленях, и тянет к её лицу пальцы, — если ты прямо сейчас отсюда не сдвинешься... За её короткими волосами так сложно различать эмоции. Быть может, Макс тоже их не испытывает? И именно поэтому она его не боится. Она и правда к нему слишком близко подобралась, знает она это или нет, но Нейтан как-то думает не об этом. Гораздо интереснее быть ближе. Ещё ближе, в том и не в том одновременно смысле. Если бы он попросил, ты бы открыла ему свою душу? Ах, ну да, наверное, у тебя её нет, но это ничего, дрожащей рукой пытается ухватиться за её плечи Нейтан. У него её тоже нет, как пустое место внутри, простреленное навылет. Только кол ты вогнал туда собственноручно, и, наверное, это совсем не больно. Он хрипит, слизывая со своих губ остатки крови и рвоты, и тянется к ней, потому что так сложно чувствовать, но почему-то ему хочется это сделать. Может, так он научится испытывать что-то, не притворяясь? Может, так он правда сможет почувствовать... такое. Нейтан привык указывать, потому что когда от него чего-то хотят, ему нужно время, чтобы придти в себя и сделать это, а так он требует от людей, требует от нормальных, то, что они в состоянии изобразить. Почему с ней не так же? А потому, что она ему полностью идентичная. И лживая, эта Колфилд. Нейтан борется с ломкой, накачивается успокоительным и пытается фокусировать своё внимание, как рекомендует ему психиатр, и не нужно быть гением, чтобы прочитать в его взгляде, что Нейтан хочет сорваться с места и вонзить завалявшийся неподалёку скальпель ему прямо в горло, чтобы он понял, как ему каждый раз хреново. И хочется выместить эту злость, но как, ведь всё, что сейчас перед ним есть, это чужие губы и иллюзорный выбор, что же он предпочтёт — сорваться к чертям или вонзить в себя очередной медицинский укол. И знаете, что? Нейтан Прескотт целует Макс Колфилд в губы и шлёт всё к чёрту. И ни капельки не жалеет.