Отражение

      Генрих оттёр маленькое пятнышко от гладкой поверхности зеркала. Как жаль, что нельзя так же легко избавиться от своего отражения.       Генрих провёл пальцем по брови, рассечённой грубым вспухшим швом. Лицо походило на ткань, которую прострочила не слишком умелая швея. В волосы закралась первая седина.       Живот обмяк и слегка отвис – годы в кабинете за бумажной работой явно не пошли на пользу. Генрих задумчиво побарабанил себя по тому месту, где когда-то был рельефный пресс, который желала погладить каждая девушка в округе.       "Зато я так даже солиднее выгляжу", – он распрямил плечи и состроил суровую гримасу, но тут же сморщился – ненавистный шов обожгло болью, будто в открытую рану муравьёв насыпали.       – Ты забавно пыжишься, – высокий девичий смех колокольчиком зазвенел за спиной. Генрих обернулся, выпятив грудь вперёд и втянув живот. Анели, слегка взъерошенная, стояла в дверном проёме гостиной, облокотившись на косяк. Она набросила на узкие голые плечи рубашку Генриха, которая спокойно могла сойти ей за халат. В светло-карих глазах плясали озорные искорки.       Генрих невольно вспомнил, как Хельга, когда была совсем крохой, постоянно таскала его вещи и куталась в них, невинно лопоча: "Папин свитер вкусно пахнет!". Он сморгнул, отгоняя это воспоминание. Дурацкое – совсем не к месту.       Генрих не ответил на замечание Анели, лишь поманил её кивком к себе. Она, немного стушевавшись, просеменила через гостиную. Анели была настолько маленькой и лёгкой, что под её воздушными шагами ни одна половица не скрипнула.       – Я воду кипятить поставила, если что, – она смущённо повела плечами, – там, чай попить или кофе, не знаю...       – Чай, – коротко ответил Генрих и рукой притянул её к себе. Кудрявые волосы мягко щекотали грудь. Анели вся будто одеревенела, точно не знала, как ей реагировать на этот неожиданный акт нежности. Чуть осмелев, она приобняла Генриха в ответ, вопросительно поглядывая снизу вверх.       – Чайник, наверное, скоро вскипит, – тихо пробурчала Анели и попыталась выскользнуть из-под тяжёлой руки на плече.       – Никуда не денется, – строго сказал Генрих, крепче прижав её гладкое упругое тело к себе.       Отражение в зеркале почти заворожило его. Непрошеное воспоминание из юности всплыло в памяти. Живое и чёткое – Генрих помнил всё до мельчайших подробностей.       Запах гниющей листвы и сырости. Грязная шерсть. Тяжёлая рука отца ложится на плечо. Он указывает пальцем на небольшую опушку, где медведь загнал отбившегося от стада оленёнка. Отчаянный писк детёныша рвёт слух, когда искривленные чёрные когти хищника вспарывают его нежную шкурку.       Генрих не стреляет. Он смотрит, затаив дыхание. Весь подаётся вперёд, объятый жестоким детским любопытством. Тело оленёнка под мощными косматыми лапами последний раз дёргается в предсмертной конвульсии и затихает.       Медведь поднимает окровавленную квадратную морду и внимательно смотрит в сторону кучерявых кустов, где прячутся двое охотников. Недоверчивый блеск чёрных глаз-бусин. Отец вскидывает ружьё.       Выстрел.       Генрих ощутил приятное покалывание на кончиках пальцев. Он стиснул плечо Анели, глядя в отражение её больших оленьих глаз, обрамлённых пушистыми ресницами.       Но сегодня выстрел не прозвучит – здесь нет охотников.       Внизу живота заворочалось нечто живое, хищное.       У него родилась идея.       Анели чуть вздрогнула и недоумевающе нахмурила бровки, когда рубашка скатилась с её плеч. Смешная до чёртиков. По её чуть загоревшей коже поползли мурашки от сквозняка.       Генрих не мог оторваться от отражения в зеркале. Эта бунтарская идея стала настоящей инъекцией молодости. Сила разлилась по мышцам, точно масло по давно не смазанному механизму. Генрих ощутил, как с него слезает ржавчина лет, вновь обнажая безрассудного атлетичного юнца, которым он был лет двадцать назад.       Безумная идея.       Лучшая идея, что приходила ему в голову за последнее время.       Генрих развернул Анели к себе спиной, так, чтобы она видела своё отражение в зеркале, и медленно, смакуя, провёл пальцами по её коже от локтей до плеч. Мягкая, шелковистая.       – Анели, обопрись на зеркало, – мягко приказал он.       – Ч-то? – переспросила Анели и совсем по-детски попыталась прикрыть руками свою аккуратную грудь. – Зачем?       – Анели, – коротко повторил Генрих с лёгким нажимом.       Она вздрогнула, но послушно прислонилась к зеркалу. Взгляд широко распахнутых глаз метался из стороны в сторону – Генрих заметил в нём тень испуга.       Густая слюна капала с зубастой пасти. Хищник терпеть не мог церемониться.       Щёлкнула пряжка ремня. Что ж, если, может, сам Генрих немного и потерял форму с годами, то эта его часть силы и сноровки не утратила.       Молодое худосочное тело дёрнулось. Вязкое тепло разлилось по бёдрам.       Анели почти прилипла к зеркалу – Генрих видел бледные следы от её тонких пальчиков на его поверхности. Она зажмурила глаза, боясь неосторожно посмотреть в отражение. На смуглых щёчках выступил стыдливый румянец.       Толчок. Один за другим. С пьянящим ликованием Генрих упивался своей властью, с самовлюблённым восхищением смотрел на вздрагивающие, точно крылышки, лопатки Анели. Сдавленный стыдом стон скатился с её губ. Зеркало запотело от разгорячённого дыхания.       Все эти мелочи, проступавшие сквозь пульсирующую пелену желания, задорили. Генрих почти вмял тело под собой в зеркало. Грудью Анели прижалась к своему отражению – тёмные соски затвердели. Холодно, небось. Перебьётся.       Напряжение нарастало. На лбу выступила испарина. Генрих грубо брал тело Анели, щипал, мял, будто пытался ухватить как можно больше, точно кто-то мог её у него отобрать. От прикосновений жёстких пальцев на девичьей коже оставались маленькие розовые пятнышки.       Генрих остановился, пытаясь совладать со сбившимся дыханием. Лёгкие будто склеились, не в силах набрать побольше воздуха.       "Может, и правда стоит поменьше курить?" – подумал он, утерев пот со лба.       На мгновение он залюбовался плавной линией позвоночника Анели, сокращающимися мышцами её спины, сжатыми кулачками. Она так и замерла, зажмурившись и боясь лишний раз вздохнуть. Значит, совсем ничего не увидела. Генриху даже стало как-то обидно – просто так он её к зеркалу приставил, что ли?       – Выпрямись, – Генрих отодвинулся от Анели. Она послушно выполнила приказ, но старательно продолжала отворачиваться от зеркала – уж не собственного отражения смутилась? Генрих азартно облизнулся.       Чудище внутри нетерпеливо рыкнуло – ему не понравилось, что его оторвали от лакомства.       – Ой! – взвизгнула Анели, когда мощные руки Генриха подняли её вверх. Совсем невесомая – точно птичка. Чуть-чуть сожмёшь ладони, и тоненькие косточки хрустнут.       Перехватив Анели через грудную клетку, Генрих насадил её на себя. Она запрокинула голову, упершись затылком ему в плечо.       Он раздвинул её бёдра.       – Взгляни, – хрипло прошептал он, почувствовав, как на её шее затрепетала жилка. Её грудь высоко вздымалась. Коготки впились в кожу Генриха.       – Н-нет, я не буду, – Анели замотала головой. Она вся сжалась, своим сопротивлением лишь раззадоривая Генриха.       – Взгляни, – строго повторил он.       Полувсхлипнув, Анели приоткрыла один глаз. Её щёки тотчас покрылись пунцовыми пятнами. Она сжалась ещё сильнее.       Генрих бесстыже пялился в зеркало, что ещё больше смущало Анели. Диким взглядом, в котором плясали отблески первобытного огня, он пожирал отражение. Соединение двух тел, совершенно непохожих, противоречащих друг другу.       Генрих начал двигаться. Отрывисто и грубовато. Это оказалось не так легко и удобно, как представлялось ему сначала. Анели громко выдохнула, хватаясь слабыми руками за Генриха.       – Обопрись-ка снова на зеркало, – пыхтя, сказал он.       Анели попыталась ухватиться руками за края зеркала. Наверное, со стороны это всё выглядело чудовищно нелепо, но такие мелочи не беспокоили распалённый мозг. Почувствовав устойчивость, Генрих с новыми силами впился в податливое тело. Комната поплыла, зрение смазалось. Остался лишь жар, растекающийся по мышцам с каждым рывком и отдающий барабанной дробью в висках. Голод, который Генрих никогда не сможет усмирить.       Чудище брыкалось и победно фырчало, брызгало горячей слюной и пировало.       Пронзительный свист выстрелом пронзил Генриха. Руки у него на мгновение ослабли, и Анели резко потеряла равновесие.       Грохот разбившегося стекла. Красная змейка поползла по смуглой коже.       На кухне вскипел проклятый чайник.

***

      Анели сидела за столом с перебинтованной рукой и усердно дула на чай. Её светлое личико сохраняло выражение полной безмятежности, будто она только что вернулась с приятного вечернего променада по ближайшему саду.       Генрих молча отхлебнул обжигающий напиток. Горло свело то ли от ожога, то ли от ненависти к самому себе. Одна радость – ему хватило силы и ловкости удержать Анели в руках, а то даже думать страшно, вонзись в неё осколки этого треклятого зеркала. Давно нужно было его выкинуть.       Пальцы сами собой нервно барабанили по столу.       – Ты знаешь, я тут в газете одной вычитала, что в Египте обнаружили гробницу в почти идеальном состоянии! – неожиданно выдала Анели. – Её даже разворовать не успели. Всё так хорошо сохранилось, даже глиняная посуда…       Генрих раскурил сигару. Как жаль, что нельзя в эту самую гробницу запихнуть ненавистный чайник.