Дом

Дом шуршал. Шелестел остатками штор из разбитых окон забытых квартир, фыркал порывами сквозняка, подслеповато щурился на восходящее солнце дребезжащими жалюзи. На облезших белой краской деревянных подоконниках что-то рассказывали своим детям птицы, вскрикивая время от времени и снова переходя на шепот. Дом пел. Пел ветром сквозь трещины, свистел летящими вниз осколками стекла, запоздавшими в своем падении лет на двадцать, скрипел печально рассохшимися дверьми. Где-то на первом этаже уже что-то напевала себе под нос старуха Крюк, завороженно покачиваясь перед плитой в такт и читая поваренную книгу, которую знала наизусть и, вероятнее всего, сама и написала. Ей в тон мычал Седой, как всегда, сидя в своем любимом кресле и читая пожелтевшую газету, которая сегодняшней была двадцать лет назад. Её он, как и старуха – поваренную книгу, знал наизусть и читал сейчас чисто по привычке и из принципа. Удовлетворённо мурчала старая толстая кошка под мозолистой ладонью Седого, а с запылённого шкафа пиликал радиоприемник, все еще ловивший откуда-то сигналы. Скорее всего – со своих же перепутавшихся контактов. Дом стоял здесь ровно сто лет. Восемьдесят – до События, двадцать – после. Половина его разумных обитателей еще помнила, как они ждали очереди на жильё и как скандалили по поводу задержки сдачи квартир. И не зря ведь – только те, кто жили здесь, на окраинной Горе, в бетонной холодной коробке, которой тогда был Дом, и выжили из всего многомиллионного города, имени которого никто бы сейчас и не вспомнил. Может, они были единственными из всей страны, или, может быть, даже мира – как-то никто не интересовался. Время текло. Дом пропитался запахом котлет, тушеной капусты, сигарет дяди Пса, которые он еще доставал с каких-то дальних складов на другом конце города, цветов, растущих где-то в секторе тети Агу, и пыли. На крышу его намело земли еще в первый год после События, и вездесущие бабки вперемешку с молодыми мамочками, помчались сажать заначенные когда-то на «всякий случай» семена. Сейчас там был общий огородик, как, впрочем, и под окнами Дома, даже несколько яблонь и черешен росло. Из открытой двери подъезда имени МарьАлексевны выкатился пушистый клубок, состоящий из нескольких дерущихся котят. Дежуривший Кот, молодой еще парень, лениво потянулся, едва кинув взгляд на малявок, провел рукой по обрезу и снова закрыл глаза, вытянув ноги и греясь на утреннем солнышке. Где-то километрах в пяти от Дома тут же рухнула деревянная церковь: Кот вздрогнул, машинально схватил обрез, вскочил с лавочки, потом разглядел столб пыли, плюнул куда-то в пыльную дорожку и сел обратно. Мимо моментально заснувшего дежурного прошел с охоты дед Мазай, который нёс очередного зверя в клетке-ранце. У него в бывшем гараже жил уже целый зоопарк, который время от времени радовал немногочисленных детишек Дома умилительными детенышами. Мазай сам откуда-то доставал весь корм, сам убирал за своими зверятами, а после уборки шел к бабушке Лесе за заживляющей мазью и «успокоительным», как он деликатно называл спирт. Та ему наливала, но потом долго ворчала и расстраивалась, что «оказывается, алкоголик». Дед с улыбкой возражал, что пьет он чуть ли не с колыбели, и уж от ста грамм его не развезет, вот если б полбутылочки… Леся ворчала еще интенсивнее, и заставить молчать ее могли теперь только кролики, вовремя достававшиеся из шляпы Мазая – когда-то он был фокусником-иллюзионистом. На умиленный шепот старушки тут же слетались её подруги, которые начинали охать и ахать над пушистым рыженьким зверьком, будто и не сотый раз его видели, а первый. Солнце, наконец, взошло полностью и равномерно покрыло город желто-оранжевым золотом теплого света. Кот зевнул и пошел будить следующего по дежурству – своего младшего братишку Лучика. И так уже час за него просидел. Дом шуршал листьями, улыбался всеми своими трещинами и, кажется, сонно потягивался, следя яркими бликами окон за своими жильцами. Утро было добрым.