Не видел света

Света вспышка. Удар. Удар, снова удар. Провал в памяти. Темнота. Боль. Режущая, отдающая спазмом в конечностях. Ужасная боль. Боль значит сознание. Странно, его больше никто не бьёт. Сколько же он здесь? Часа два – точно. Снова судорога. А ещё собачий холод. От холода не чувствуются пальцы рук и ног. Верёвки на запястьях стёрли кожу, шершавые путы впиваются своими жгучими щупальцами в щиколотки, локти, грудину. Во рту ощущается привкус крови, этакий чуть металлический солоноватый вкус. Не видно ни пола, ни потолка, ни стен, где он лежит – вот загадка. Последнее воспоминание о том, как обедали в квартире друзей, смеялись, а дальше – пусто. Ощущение, что заново родился, и вся жизнь длиться недолгие часы, что он тут. Да только здесь он уже не день и даже не два, хоть и не подозревает об этом. Темнота давит на затылок, от этого было дурно и ещё от того, что ужасно воняло сыростью и кровью. От неудобной позы свело шею и поясницу. Холодный каменистый пол холодит обнажённую кожу. Как это ни странно, но страха нет. Есть лишь дикое желание убраться отсюда. А ещё, как это ни парадоксально, безумно хочется есть. Всё это время желудок изводила дикая резь. В горло словно наждака вклеили. Так, пальцы вроде на месте, еле дотянулся до спасительного узла. Кажется, он слишком туго затянут. Первая попытка, вторая, ничего. Подушечки пальцев стёрты о переплетение адски крепких нитей, ногти обломаны о многочисленные узлы и никакого результата. Левую лодыжку пронзила огненная стрела боли, – неужто поранил? – под кожей стала явственно ощущаться жидкая теплота, густая жидкость полилась с внутренней стороны лодыжки, на пол. Или архитекторы места его пыток не мастера своего дела, или ещё что, но пол оказался наклонный и вскоре текучая, ещё тёплая жижа доползла до рёбер и вызвала волну мурашек от внезапного перепада температур. Извернулся, завалился с колен на бок, стал тянуться к путам на ногах, ничего не выходит, слишком хорошо связан он был. Что за подонок его здесь держит? Точно! – Голову словно током шарахнуло – А об этом он совсем забыл. Кто его сюда притащил?! – Паника, шелестя шёлковыми юбками по полу, начала медленно, но верно подбираться к нему и протягивать свои тонкие гибкие, испещрённые язвами и коростой руки. – Кто-то же избивал его многострадальное тело! – От панического приступа стало трудно дышать, от страха соображать получалось только хуже, но не бояться в такой ситуации мог только труп или осёл, а выбираться отсюда надо – и поскорее, иначе дневной свет ему уже никогда не увидеть. Повеяло холодом, где-то прозвучал громкий металлический стук, как будто кто-то очень сильный захлопнул тяжёлую железную дверь. Попытавшись вырваться из цепких плетёных пут он только лишь выбился из сил, но не оставлял попыток движения на пути к спасению. Перед глазами вдруг всё посинело, закружилась голова, воздуха всё так же не хватало, но теперь каждый вдох давался с трудом. Воздух рвал лёгкие на куски, обжигал глотку, вызывал приступы боли в груди, отдавался тупой болью в мозгу и ещё сильнее мешал думать и действовать. А меж тем узлы всё так же держали оборону, но были готовы сдаться в любой момент, и этот момент нельзя было отдать в обмен на жизнь. Нужно было торопиться, кем бы ни был тот, кто минуту назад хлопнул дверью, ничего хорошего от него ждать нельзя. Вот только почему он так медлит – мелькнула крошка-мысль в голове и тут же была отметена в сторону паникой и животным ужасом вперемежку с болью. Но как раз она-то и могла спасти его в этой ситуации, но не была услышана. Резь в желудке усилилась, а чувство, обозначавшееся вечность назад – всего-то двадцать минут – как «дурнота» превратилась в настоящую тошноту, он точно знал, что минута-две и он не выдержит более этого сырого запаха крови и его вырвет. Грудь сдавил очередной вдох, очередной болезненный вдох, затем как лёд на растяжение – выдох и так уже сотен «дцать». Всё-таки продолжительная голодовка и крайне располагающая к такому атмосфера сделали своё грязное дело и его начало рвать. Благо, он был на боку, не то бы захлебнулся и сдох в этом безумном месте. Рвало долго. Сначала переваренными остатками давнишнего обеда, затем желудочным соком. Отвратительное зрелище. Вскоре всё из его нутра было вывернуто наружу и тело продолжало изгибаться в рвотных спазмах, живот втягивался сам собой, перенося судорогу, наполненную тянущей болью, выше, на грудь. Когда судороги прекратились, желудок больше не крутили в бешеном танце спазмы, он откашлялся, восстановил дыхание и, вдыхая запах собственной рвоты, от которого блевать хотелось ещё больше, начал снова пытаться освободиться от верёвок. Потянул, развернул, ощупал, потянул… - и так каждую петельку. Наконец, один из узлов поддался. Руки, уставшие работать за спиной, наконец, получили заслуженную минутную передышку, затем снова принялись работать во всю мощь своей мелкой моторики. Вдруг ступор – ни с того, ни с сего полнейшая апатия, понимание того, что ни за что ему отсюда не выбраться. Он сидел так минут десять. Всё думал о том, как много не сделал, жгучие слёзы обиды и страха вымывали на его лице раскалённые дорожки, капали на пол с тихим звуком на грани слышимости. Но, преодолев себя и собрав всю волю в кулак он, подумав о том, что если он тут подохнет, его не найдут. А значит нужно выйти отсюда самому. Сил будто бы прибавилось, поддался ещё один узел, одна рука оказалась свободна, что вызвало у парня дикий восторг. Ничего не чувствуя, ни боли в уставшем теле, ни ужасного холода, ни запаха блевотины и крови, он боролся с упрямыми верёвками, которыми какой-то прирождённый садист связал его тело. И когда вторая рука была освобождена, когда он только-только принялся за узлы, стягивающие лодыжки и щиколотки, раздался точь-в-точь такой же звук, как энное количество минут назад. Только он прозвучал намного ближе и громче, да так, что кровь застыла в жилах. Паника уже стояла за спиной, касалась полами юбок его спины, клала свои прогнившие руки ему на плечи. Наклонялась над ним и шептала то, что ему сейчас меньше всего хотелось слышать – что мучитель его уже рядом, что с минуты на минуту он войдёт в это помещение, и несдобровать тогда его жалкой душонке. А душонка и вправду была уж очень жалка, в таком могучем теле и такая легковерная и пугливая душа! Но он быстро стряхнул с себя невидимую липкую паутину и продолжил бороться с узлами. Его вели лишь звериные инстинкты, зрение подавало в мозг сигналы лишь о том, что вокруг темно, хоть глаз выколи, а вот остальные органы чувств умножили свою работу и преуспели в этом. Ещё узел, ещё и ещё, нога свободна, вторая тоже. Ура! Но недолго радоваться осталось. За дверью, что предположительно находилась прямо по курсу, послышались шаги, уверенные, но будто бы по камню, не по дереву или линолеуму. Тяжело заворчал замок, пропуская в себя ключ, один оборот…Ещё один…щелчок. Он вскочил с места и заметался от стены к стене, оказывается он был все это время в такой тесноте! И дверь отворилась. Из-за двери послышался до боли знакомый голос с усмешкой: - Дум, милый, я вернулся. – Затем хохот вполголоса. Полоса света из-за двери осветила знакомое, адски улыбающееся лицо. Сердце у Кристофа пропустила удар, а затем, преисполненное ужаса стало биться вдвое быстрее, рискуя пробить в грудине дыру.