Реквием

Болезнь убивала тебя. Долго, медленно, беспощадно. Хладнокровно тянула время, без капли жалости томила мучительными страданиями… О том, что ты болен тебе стало известно около месяца назад. Случайный обморок на перемене. Тогда все решили, что это из-за жары: действительно, погода была адской, и солнце превращало всё под собой в горящее пекло. Вы с Хаято и Такеши стояли в очереди у автоматов с напитками, как вдруг Гокудера заметил, что ты как-то странно пошатнулся и начал стремительно сгибать дрожащие колени. В тот момент я был даже рад, что этот парень настолько печётся о тебе: его сильные руки тут же подхватили тебя, не позволив повалиться на каменный пол. Очнувшись в медпункте, ты не сразу понял что произошло. Бледные лица товарищей заставили твоё сердце неприятно сжаться в груди, но диагноз школьного врача немного облегчил эту слабую панику: — Солнечный удар. Постарайся избегать незащищённых мест, а лучше вообще, оставайся завтра дома. После, Хаято настойчиво требовал присутствовать рядом с тобой, хотел пропустить школу, чтобы следить за твоим состоянием. Но зачем такая забота? Ничего страшного, и ты просто смущённо улыбнулся, уверяя друга ни о чём не беспокоиться. В тот же день ты опять упал, прямо на крыльце своего дома. Вот тогда-то и зародилось это неприятное сомнение, тихо скрежещущее где-то в груди. Диагноз, поставленный в больнице днём позже, оказался слишком очевидным, чтобы вновь его озвучивать, но вместе с тем, такой исход допускался меньше всего. Как обычно, пока мы ехали на осмотр, ты шутливо перебирал в голове все возможные варианты причин твоего состояния, сравнивая их со сценами из драматических фильмов, нервно отмахиваясь от них рукой: «С кем угодно, но только не со мной». Но ты ошибся. Совсем немного. И так оказалось, что такая судьба выпала именно на твою долю. Нет, ты не плакал. Это и поразило меня больше всего. Я стоял рядом и краем взгляда наблюдал за такой непредсказуемой реакцией: практически равнодушное спокойствие, лишь напряжение в кулаках и решительный взгляд, немного потускневший, когда мужчина в белом халате сказал что-то насчёт временных сроков. Даже взрослому было бы простительно тут же залиться слезами, впасть в истерику, но ты не проронил ни слова, пока доктор не замолчал. Он и сам был изрядно удивлён такой силе духа. Лишь потом, немного выждав, ты с неимоверным усилием выдавил из себя страдальческую улыбку, пытаясь вложить в неё весь свой фальшивый энтузиазм, ведь я чувствовал, чего тебе это стоило. Что касается меня… тогда я просто не мог придаваться такой искренности, сейчас – понимаю, что это были за чувства. Самому показалось, что это всё какая-то одна нелепая шутка, сцена из спектакля, розыгрыш. Вот сейчас прозвучит резкое «Снято!» и мы, свободные, пойдём домой, весело переговариваясь насчёт этого дня. Но ничего подобного, естественно, не произошло, из-за чего ощущение реальности ещё сильнее сдавило мне горло. По дороге домой мы не разговаривали. Я даже не знал, что можно спросить. Ведь в фильмах как-то попроще: дружеский хлопок по плечу, бодрое «Хей, всё будет хорошо!» и герой тут же улыбается, позабыв о печалях, вновь старается радоваться жизни. Может какая-то эмоция и была на твоём побледневшем лице, но больше всего она выражала крайнее отчаяние потерянного человека. Казалось, ты стараешься найти выход из ситуации, судорожно перебирая в голове массу возможных исходов, чтобы хоть как-то подбодрить себя, не дать надежде зачахнуть, но сдвинутые брови и напряжённый лоб говорили лишь о твоём чувстве безысходности происходящего. Дома, после немого ужина, ты ушёл к себе в комнату, попросил не беспокоить. Но мне-то было известно, что в такие минуты тебя ни в коем случае нельзя оставлять наедине со своими мыслями, мало ли чего вздумаешь. Постучавшись, отворил двери, тихо зашёл. Ты сидел на кровати и вздрогнул, когда увидел меня рядом. Опять слова запутались, непослушно сбежались в кучу, из которой мне вряд ли удастся выловить хоть пару связанных предложений, поэтому я лишь молча сел недалеко, положил руки на кровать и, внимательно посмотрев на тебя, всё такого же ненастояще-спокойного, негромко спросил: — Как ты? — Неплохо, — бросил ты, как будто этот ответ был давно подготовлен, — только тошнит немного. — Ты устал, ложись спать,— наконец, услышав за весь день от тебя хоть один более менее адекватный ответ, я успокоился и решил уйти, но слабый голос остановил меня: — Как думаешь, мне будет больно? Этот вопрос прозвучал с такой жалкой надеждой, что мне стало не по себе. Зная, каковы последствия подобных заболеваний, с болью в душе, я попытался соврать, лишь бы успокоить тебя тогда: — Разве только совсем немного… — Это хорошо… хорошо… — уткнувшись лбом в подобранные колени прошептал ты, закрывая глаза. — Не думай об этом, вдруг это ошибка? – попытался вновь отвлечь. — Хех, перестань, пожалуйста, — после этих слов я действительно смолк. И вправду не хотел заставлять думать тебя об этом, к тому же, прибавляя ещё больше надежды. Ведь я сам видел снимок твоей головы. Тебе дали освобождение от занятий на пару месяцев, но ты понимал, что оно — на всю жизнь. Ведь время шло, не ждало, отсчитывало драгоценные минуты, часы, дни. Сначала обмороки даже прекратились, и ты решил сходить в школу. Попрощаться на всякий случай. Все были очень радушны и веселы, но в воздухе витало какое-то напряжение, ведь уже тогда, практически всем был известен этот ужасающий факт. Девочка, которую, по моему, звали Киока, едва сдержала слёзы, пожимая тебе руку. Возможно ты и сам пожалел, что решил навестить одноклассников: складывалось впечатление, что твоё тело уже давно похоронили, а то, что сейчас присутствует в классе – лишь призрак того весёлого паренька, никчёмного Тсуны. После занятий Такеши с Хаято провожали тебя домой. Подрывник оживлённо рассказывал обо всём, что успело произойти за время твоего отсутствия, а ты участливо кивал в ответ, действительно старался слушать, запомнить каждое слово, ведь это – последнее, что тебе останется в память об учёбе. А к вечеру у тебя действительно поднялось настроение. Проходя мимо твоего дома, из распахнутого окна можно было услышать весёлый смех и громкие голоса. Сидя вместе с вами троими, наблюдая за тобой, глядя во вновь блестевшие глаза, у меня сложилось впечатление, что это всё действительно было каким-то жутким кошмаром. Но прошло пару часов и тебе вновь стало плохо. Ты, видимо, сам обрадовался заметному улучшению, но теперь опять поник головой, твой голос стал тише, со щёк пропал здоровый румянец. И вместе с этими изменениями ушёл и весь позитив этих дружеских посиделок. Такеши перестал улыбаться, что было вообще странно; Гокудера начал бросать на твоё лицо обеспокоенные взгляды, и больше не отпускал плоских шуточек. А когда все прощались, ты сказал, чтобы они больше не приходили, сказал, что так будет лучше для всех. Не забуду изумлённого взгляда Хаято, его порыва сказать что-то в протест твоей просьбе. Но твёрдая рука Такеши тяжело опустилась ему на плечо и брюнет кивнул головой в сторону двери. Блондин беспомощно опустил руки, он всё понимал, просто горячая итальянская кровь не позволяла сдаться без боя. Когда ты закрывал двери, из глаз чуть ли не лились слёзы, но, сильно прикусив губу, ты не позволил дать себе слабину. Вернувшись в комнату, сделав пару шагов к столу, твои ноги неожиданно подкосились и ты, с размаху, упал на пол, согнувшись пополам, сжимая голову руками. Это был первый припадок. С того времени, мне приходилось терпеть мучительные терзания совести, за то, что я пообещал тебе безболезненную смерть. Боль была. Причём не маленькая. В первый раз, когда ты зажимал зубы до хруста челюстей, чтобы не застонать в голос, боль была лишь начальной. Тогда, склонившись над тобой, я пытался привести тебя в чувства, чётко звал по имени, сжимал свои руки поверх твоих. Полегчало, лишь когда я приложил к твоему лбу, покрытому испариной, намоченное полотенце. Тут же волна блаженства и облегчения пробежала по твоему лицу, рот приоткрылся от напряжённого выдоха, взгляд полуоткрытых глаз сфокусировался на мне. Страх от пережитого и от того, что тебе предстояло пережить, тут же наполнил твоё трезвое сознание. Ледяная паника хлынула в мозг, а жалкая беспомощность не могла найти ни одной зацепки, за которую можно было бы удержаться, и твои сухие губы судорожно позвали: — Мукуро… Задолго до этого я решил, что не оставлю тебя, но теперь убедился в этом ещё больше. Не буду рассказывать, насколько больно было мне терпеть отчаянный рёв разрывающегося сердца. Однако очень эгоистично, даже просто сравнивать мою боль с твоей. Во время припадков она заставляла тебя изгибаться дугой, нещадно скручивая мышцы спины, закатывать глаза и как-то по-дикому выть. «Неужели это действительно тот самый Тсунаёши?..» — задавал я себе этот вопрос, когда в очередной раз разгибал твои непослушные руки, сжимал клацающие челюсти, готовые перекусить язык, если вдруг тот случайно мелькнёт меж зубов. До жути страшно было представлять, что же творит эта злокачественная дрянь в твоей бедной голове. А когда к судорогам и крикам прибавился бред, мне стало казаться, что я схожу с ума вместе с тобой. Твои покусанные губы выкрикивали имена, бранные слова, проклятия… я надеялся, что ты делаешь это неосознанно, особенно когда ты желал мне смерти в этих безумных речах. И правда, когда твоё тело успокаивалось, а сознание вновь обретало власть над разумом, ты начинал плакать, хватаясь руками за мою одежду, притягивал к себе и начинал горячо просить прощение. Можно было ничего не стыдиться, ведь я понимал… понимал… Время, когда ты нормально себя чувствовал, я старался заполнить теплотой и заботой, отвлекал тебя разговорами, пытался шутить, что у меня не особо-то и получалось. Но ты всё равно слушал, с благодарностью во взгляде, с грустной улыбкой… Мы оба понимали, что скоро и этому придёт конец. Никогда не забуду тот вечер. Пик твоей боли, пик откровенности, пик наших отношений, которым так и не суждено было начаться. Я оставил тебя дома одного – ты безмятежно спал на кровати – а сам отправился в магазин, чтобы купить ещё пару пачек льда, который в последнее время стал заменять холодное полотенце. Вернувшись, меня сразу наполнило тревожное чувство. — Тсунаёши? – зачем-то позвал я, хоть и знал, что ты не мог говорить достаточно громко, так что в любом случае я бы вряд ли услышал твой ответ. Стремительно поднявшись наверх, зайдя в твою комнату, я замер от неописуемого шока: ты стоял на коленях и бился головой об стену, упираясь в неё дрожащими руками. Багровое пятно с каждым касанием лба становилось всё больше и насыщеннее, а твоё лицо уже не выражало абсолютно ничего. Пакет со льдом тут же упал на пол, и я метнулся к тебе, схватил за худые плечи. Цепляясь за воздух изогнутыми пальцами, ты возмущённо зарычал и, не найдя опоры в пространстве, вцепился в мою рубашку и принялся нещадно колотить в грудь: — Я ненавижу тебя! Сволочь! Убирайся! Чтоб ты cдох! – выкрикивал детский рот бранные ругательства, а я по привычке прижал тебя к себе, не позволяя размахивать руками. — Скотина! Ненавижу!.. – как всегда я закрыл глаза и попытался оглохнуть, всё же это немного легче, чем выслушивать такое… Минут пять ты всё ещё бунтовал, но после движения вновь стали ослабевать, напряжённость немного исчезла, тело расслабилось, и ты просто замолк, оставшись сидеть у меня на коленях. Мне показалось, что тебе удалось уснуть, но я ошибся: — Если я попрошу убить себя… — но неуверенный вопрос затих. Видимо ты всё же не смог решиться на этот отчаянный шаг, только прислонил ко мне голову и негромко засопел. — Прекрати, — бросил я в ответ, чувствуя, как вновь начинаю задыхаться от собственной жалости. — Я не могу больше, Мукуро, не могу. «Поверь, если бы был способ, я бы незамедлительно помог тебе!» Оставшись без ответа, тебя охватило чувство обиды, рождённое всё тем же отчаянием: — Ты обманул меня… обманул! Я хочу умереть от этой боли, я не знаю как сделать её легче! — Тебе станет лучше, обещаю… — я не узнавал свой голос, похожий на детский лепет оправдания. — Не нужно обещаний, это просто пустые слова. Если хочешь, чтобы мне не было так больно, то просто помолчи, — обозлённый постоянным мучением, ты сам перестал сдерживать свои эмоции и теперь говорил всё, что думаешь. Но ты ведь прав и это всё – правда. Просто мне до сих пор не хотелось верить. — Я принёс льда, — решил я сменить тему и хотел приподняться, чтобы поднять его с пола, но ты не дал мне этого сделать. — Неужели ты ещё не понял? – опустевший взгляд из-под отёкших век, слабая улыбка на губах, как никогда наполнили меня этой болью. Раз это твоё решение, я приму его таким. В конце концов, это не то время, когда приемлемо спорить. Вложив все оставшиеся силы в добродушную улыбку, я шумно вздохнул и, всё ещё обнимая тебя, лёг на ковёр. Я не хотел начинать разговоры, они были просто не к месту. Достаточно было глядеть в твои глаза и читать всё сразу из них. — Может и хорошо, что это случилось. Так я узнал тебя ещё лучше. Спасибо за всё, — всё же нарушил ты тишину. «Лучше бы ты молчал, я не достоин твоей благодарности. Но как же пронзителен твой взгляд, как распахнута душа, не тронутая грязными соблазнами этого жестокого мира. Нет, не нужно больше ничего говорить, я не позволю...» Я легко прикоснулся к детским губам, горячим, видимо, от поднявшейся температуры, застыв в минутном поцелуе, проваливаясь в него с головой, вкладывая всю нежность и гамму чувств, испытываемых к тебе, копившихся и зреющих во мне всё это время… А когда я отстранился, то понял, что ты уснул. Может оно и лучше. Может, ты не принял бы этой правды, но, скорее всего, именно её ты и желал узнать. Пока ты безмятежно дремал рядом со мной, я осторожно, чтобы не нарушить хрупкого сна, гладил тебя по волосам, тихо проводил пальцами по векам, щекам, приоткрытым губам, впитывая, запоминая на ощупь, сохраняя в памяти твой, уже совсем призрачный, образ. Я сохраню его до конца жизни, никогда не забуду, никому не позволю вырвать тебя из моего сердца, мой милый и бедный Тсунаёши... В эту ночь смерть наградила тебя желанным забвением.