Враги

Гонят, гонят обратно, как дворовых собак. Пинками под зад и с ухмылкой. Думаю, как бы хоть день продержаться – и то уже надоело. Устал очень сильно, ноги подкашиваются нет от взрывов, а просто так. Кажется, будто у русских есть тайный источник энергии – иначе, откуда им черпать столько сил? Идут и идут, черт побери. Давно не видел Брагинского. Первая мысль была – погиб. Но это ведь абсурд. Смешно даже: Брагинский и погиб! Погибаю здесь я, медленно и унизительно, а он наверняка сейчас в наилучшем расположении духа. Видел бы ты меня сейчас, Иван, посмеялся бы от всей своей загадочной русской души.

***

Прорвались. Нет, уже не мы, русские. Отступаем, снова и снова. Что может быть унизительнее после такого многообещающего начала? (Оно ведь было многообещающим?) Лежу на земле. Кажется, руку чем-то придавило. Вокруг – тишина, мертвая. И стоны. Руку вытащил из-под чьего-то обмякшего тела – вся в крови, но, кажется, не в моей. Болит затылок – прикладываю ладонь. Вот уже моя. Надо бы пока где-нибудь пересидеть, но желание жить утихает вместе с чьими-то жизнями. Возникает внезапная мысль, что черт с ним, пусть Брагинский порадуется, а я устал. Надоело. Нет, действительно, мне уже без разницы. Лежу, не двигаясь и пытаясь не вслушиваться – уже наслушался. Смотрю на небо – оно тоже устало. Нигде: ни в деревьях, видевших немало смертей, ни в земле, пропитанной своей и чужой кровью, ни в этом угрюмом небосводе – жизни нет нигде. Отвратительно. Сжимаю в кулак ладонь, загребая ногтями землю. Не знаю, куда девать взгляд. Прятаться некуда, небо тяжелое, мрачное. Поле – изрытое, измятое и гнилое. И большое, черт, такое большое. Неужели лучше не станет? Переворачиваюсь на живот. Ничего нового, трупы. Свои гибнут, но что делать. Все-таки ползу в ближайшую воронку – дальше, дальше, лишь бы не смотреть. Скатываюсь. О, да я здесь не один. Лежит солдат спиной ко мне, кажется, мертвый. Вижу, не дышит. Форма – русская. Гимнастерка вся в крови, волосы тоже. Как будто в своей и чужой обвалялся. Несколько минут просто сижу, раздумывая. Да какая, к черту, разница. Подползаю – дурак я или нет? – к нему. Любопытно? Да. Не сидеть же мне тут и не смотреть на него. Разворачиваю лицом к себе. – Неужели остались в этом мире вещи, – вслух говорю я, глядя на знакомые черты, – способные меня удивить… – Мог бы – присвистнул. – Уж тебя, Брагинский, не ожидал здесь увидеть. На лбу запекшаяся кровь, следы пороха, земли, а глаза прикрыты, будто спит, и сон его спокоен. Лицо постарело. – Эй, Брагинский, – тихо говорю ему, в надежде нащупать пульс на горячей – слава богу! – руке, – может быть, я бы и хотел с тобой снова встретиться, но не при таких обстоятельствах. Снова щупаю пульс – как будто ему стало лучше! Под пальцами еле заметно, будто мне в ответ, бьется жилка. И утихает. И снова бьется. – Я же тебя знаю, Брагинский, – губы растягиваются в какой-то вымученной улыбке. – Не умрешь ведь. Молчит, как русский партизан. Или как обычный труп. Полулежа устраиваюсь рядом с ним. Плечом к плечу. – Странно, Брагинский… Не будь войны… не будь войны, знал бы я тебя так близко? Поменялось бы к тебе мое отношение, не будь этой проклятой войны? Молчит. Вдруг очень хочется посмотреть ему в глаза. Какие они сейчас? – Вижу, ты не настроен на разговор по душам, да?.. Глубокий вздох. Нет, не его, мой. – Встретились коммунист и нацист в одной воронке… – задумчиво продолжаю я. – Звучит, как начало анекдота, не находишь? Треплю его по кровавой щеке – и не получаю отклика. Но щека теплая, так что не все потеряно. – Выглядишь просто отвратительно, Брагинский. Минуты две сидим, молчим. Только и слышатся мои вздохи. – Что мне, наконец, сделать, чтобы ты очнулся? На русском с тобой, что ли, заговорить? У меня создается такое ощущение, что он в сознании, а на лице его вот-вот появится усмешка – и сразу же пропадет. Такие же чувства испытываешь, когда смотришь на слишком правдоподобную куклу – лицо у нее поразительно живое, и она только и ждет, когда ты отвернешься… А потом поворачивает голову в твою сторону и хихикает даже как-то по-доброму, снисходительно. Брагинский, может, пока я смотрю на небо, ты открываешь глаза и улыбаешься? – Знаешь, – раздражаюсь я, – если ты и дальше будешь здесь прохлаждаться, злобный фриц придет сюда и без колебаний пристрелит тебя. И до этих слов ему, кажется, нет дела. – Я ведь все-таки враг, Брагинский, а ты тут разлегся передо мной. Пристрелю тебя, как собаку. Жду несколько секунд. Вздыхаю. Я ведь даже не знаю, может ли он вообще умереть. Но мне кажется, что мы все уже давно стали уязвимы, совершенно как люди. И я не хочу, чтобы на моих глазах тебя добили. И не из-за того, что хочу твоей победы, хотя она итак уже ясна. Так почему? Усмехаюсь. Некоторое время стараюсь не нарушать окружившую нас с Брагинским напряженную тишину, которую сам же себе вообразил. Напряженная? Ха-ха, это самая обычная мертвая тишина. – Вот очнешься, тогда отвечу, – говорю ему, по-приятельски хлопая по плечу. Он, кажется, демонстративно продолжает недвижимо лежать на земле. Молчим. …И все-таки я был неправ, когда думал, что Брагинский сейчас в хорошей форме. Иван нынешний отличается от того Ивана, которого я видел года два назад. В конце концов, все устают, даже такие, как мы. – Как же тебя сюда занесло, Брагинский?.. Я бы еще поразмышлял на эту тему, если бы не внезапно нарушенная тишина, в миг превратившаяся из мертвой в почти что живую. Да, без голоса Брагинского она стала почти что живой. Сверху слышатся знакомые голоса. Я так и не посмотрел тебе в глаза, Брагинский. – Ну, бывай, – говорю ему, словно бы и мне уже нет до него дела, и приподнимаюсь. Может, он за эти несколько минут… И вдруг ощущаю, как пальцы – его пальцы! – несмело, слабо хватаются за рукав. Удерживают, заставляют замереть в том же приподнятом положении, глубоко вдохнуть. – Людвиг? – слышится сверху голос. – Жив там? И выдохнуть. Также быстро эти почти невесомые, призрачные пальцы проезжаются вниз по рукаву, задевая складки, и исчезают. Сверху кто-то тянет руку помощи – пока непонятно, кто это, из-за внезапно вышедшего солнца. Выбираюсь наверх. – Все в порядке, – говорю я. – Туда можете не соваться, – останавливаю заглядывающего через плечо Макса, – русский мертвый. Тепло его дрогнувших пальцев все еще хранится у меня на рукаве.