Элениэль наизнанку, или Сон в летнюю ночь. Трилогия. Часть 2.

POV Леголас       Чертыхаясь, заперев дверь и положив Глок обратно на тумбочку, я повернулся к Элениэль. Завернувшись в простыню, любимая сидела посреди кровати. Даже в скудном лунном свете я различил, что её щёки покрылись красными пятнами румянца. Похоже, Боромир совсем рехнулся, если выделывает такие шуточки, эта француженка ужасно влияет на него. Боль в паху от нестерпимого желания была невыносима, я всё ещё чувствовал, как жена робко касалась меня пальцами. Закрыв глаза, я вновь выругался. Нужно успокоиться, иначе я напугаю Элениэль. Ясно, что порыва её не вернёшь, как бы не смутить ещё больше. Присев на край кровати, я раскрыл объятья, и она робко скользнула в них, тут же прижимаясь к моей груди. - Прости, - шепнул я, касаясь губами её волос. - Прости за всё.       Не поднимая головы, любимая поцеловала моё плечо и прижалась к нему щекой. Крепче обняв её, я лёг на спину. Через некоторое время послышалось её тихое сопение. Да уж, Элениэль всегда была соней, мне же теперь не сомкнуть глаз до утра. О Эру, как же трудно лежать с ней в одной постели, зная, как сладко любить её, и не имея возможности этого делать. Как давно это было, как сильно я хочу слиться с ней вновь. Возможно, это случилось бы сегодня, если бы не шуточки пьяного гондорца.        Подавив готовый сорваться с губ тяжелый стон, я постарался отвлечься, вспомнив вновь тот час, когда впервые увидел любимую.       Эрхул в тот день нашёл меня в библиотеке отца, где я придавался мрачным размышлениям о том, почему Трандуил не взял меня в поход к Одинокой Горе. Неужели он считает меня столь слабым, или слишком молодым? Чем я заслужил его недоверие? Почему меня, как кисейную барышню, оставляют в замке со стражей? Я воин, а не девица, которую нужно таить.       В общем, когда Эрхул постучал в двери библиотеки, я был не в лучшем расположении духа. Меня мало заинтересовало то, что в замке гостья, поэтому ей пришлось ждать добрых пол часа, пока я расспрашивал воина о последних новостях, о жителях Эсгорота и гномах, что засели в Горе, о гибели Смога, подстреленного метким лучником Бардом, и пожаре, что он учинил в Озёрном городе. Лишь выспросив у Эрхула всё, что тот знал, я отправился с ним в залу, где, по его словам, ждала эльфийка, присланная отцом под мою защиту. Каково же было моё удивление, когда я увидел у окна маленькую фигурку, завёрнутую в не по размеру длинный плащ. Это же явно гном! Светлые вьющиеся волосы, струящиеся по худым, чего не мог скрыть даже мешковатый плащ, плечам, говорили так же в пользу гномьего происхождения странного создания, стоящего ко мне спиной. Свои мысли я тут же и высказал вслух: - Эрхул, ты сказал что привёз гостью владыки, эльфийку. Я же вижу нечесаного гнома у окна, как тебя понимать? - Это и есть эльфийка, аранен, - негромко произнёс Эрхул, в тот момент, когда это тощее создание повернулось к нам. - Элениэль, позвольте вам представить Леголаса - сына владыки Трандуила. Аранен, позвольте вам представить Элениэль - гостью вашего отца.- Торопился представить нас друг другу воин, очевидно, стараясь сгладить возникшую неловкость.        Но я уже не слушал его, взгляд мой был прикован к тоненькой хрупкой девочке, почти совсем ребёнку. Очевидно, она недавно пережила сильное горе или стресс, об этом говорили болезненная бледность и заострившиеся черты лица, и всё же была прекрасна. Прекрасна, как весенний луч солнца, робко ворвавшийся в окно замка после затяжной зимы. Прекрасна как утренняя роса на первоцветах, как ветер, что колышет молодую листву. Заплаканные бездонные серебристо-серые, как лучшая гномья сталь, глаза малышки гневно смотрели на меня. Чтобы ответить на мой взгляд, ей пришлось высоко задрать голову. Удивительно, сколько характера в таком хрупком создании. Как тонко очерчены высокие скулы, как нежен изгиб по-детски припухлых губ. И она действительно была эльфом, возможно, полукровкой, но всё же эльфийская кровь явно превозобладала в ней, это было очевидно, несмотря на маленький рост и забавные кудри.       Я помню этот миг, словно всё было только вчера. Помню до мельчайших подробностей волну восхищения юной красотой девочки, что затопила сердце, желание прикоснуться, утешить, согреть в объятиях. Я видел её впервые, но было такое чувство, что именно этой минуты моё сердце ждало без малого три тысячи лет. Ждало, чтобы загореться яркой, жгучей, как яд, любовью.       Именно - яд. Сильнейший. Тем же вечером, когда за ужином она говорила со мной о своём отце, менестреле Эрамииле, который не появлялся в Мирквуде уже не менее пятидесяти лет, я понял, что она зажгла своей невинностью и чистотой не только моё сердце, она воспламенила мою похоть. Я не знал, что способен испытывать такую безумную, безудержную страсть. И к кому? К испуганному ребёнку, что держится из последних сил, словно маленькая раненая птичка. О причине её столь глубокой боли я узнал позже, тогда же, сидя рядом с ней за столом, я жадно ловил взглядом каждое движение девочки, колебание теней, отбрасываемых языками огня свечей на её бледную кожу, эмоции, что скользили на её милом лице. Ловил, и чувствовал себя монстром, жутким чудовищем, мразью, которая посмела возжелать столь прекрасное дитя. Но я ничего не мог поделать со своими чувствами, хуже того - я фактически едва справлялся с контролем над ними. Я чувствовал её, словно безумец, я ощущал её близость, едва она оказывалась в радиусе двадцати метров от меня. Ощущал сладкий, пьянящий запах, слышал едва уловимое дыхание, тихие шаги. Всего за несколько дней эльфийка стала моим наваждением.       Я сходил с ума, тайком следил за ней, словно одержимый, а ночью посмел приблизиться к дверям её спальни. Прислонившись к стене, я уговаривал себя развернуться, уйти, когда услышал крик Элениэль, крик наполненный невыразимой болью и отчаянием. Не задумываясь более о том, что творю, я ворвался в комнату и увидел, что девочка во сне мечется по постели, из-под прикрытых век текли слёзы, искусанные губы приоткрылись, с них сорвался новый крик.        Испугавшись, что сюда сбежится весь замок, я, склонившись, зажал ей рот рукой и принялся трясти за плечо. Дрогнув, её веки открылись, меня полоснула не по-детски страшная боль взгляда заплаканных глаз. Дочь Эрамииля попыталась вырваться, а потом разрыдалась, разрыдалась так горько, что и мёртвый бы поднялся из могилы её утешить, что уж говорить обо мне? Опустившись на край постели, я, завёрнутую в одеяло, усадил её к себе на колени, и крепко прижал к груди. Уткнувшись в мою шею, она всё плакала, плакала так долго, так отчаянно, что сердце моё готово было разорваться от её боли. Лишь когда моя рубаха насквозь промокла от её слёз, Элениэль смогла говорить, и именно тогда я узнал, что её отец, друг Трандуила, Эрамииль погиб. Печальная весть, трагичная. Менестрель был светел и мудр, я знал его много лет, такая утрата невосполнима. А наивная малышка спрашивала о том, есть ли у него дом, твердила, что будет жить там. Я пришёл в ужас от подобной безрассудной идеи, которая могла прийти в голову лишь глупому, самонадеянному ребёнку. Но я был уверен, что Трандуил этого не допустит, о чём и сказал ей. Доверчиво прижимаясь ко мне, девочка попросила побыть с ней, она боялась остаться одна. Я уложил её на подушки и, гладя по плечам, наслаждался каждым мигом столь интимной близости, каждым её вздохом и шёпотом. С большим трудом мне удалось заставить себя покинуть гостевую спальню, когда она уснула.        В ту ночь я понял, что готов ждать тысячу лет, пока Элениэль вырастет, повзрослеет, но никогда и никому не позволю к ней прикоснуться, если только она выберет меня. Я готов без устали молить Эру о её любви, если же этого будет не дано, то участь моя - безответное помешательство.        Она провела во дворце больше месяца. За это время я успел сотню раз нагрубить ей, обидеть и оттолкнуть от себя. Я страшился. Страшился не сдержать своих чувств, порой ненавидя Элениэль за то, что она со мной сотворила. И в тоже время любя, любя всем сердцем. Чувство это было неимоверно прекрасное, но и мучительно горькое одновременно, ведь я отчётливо понимал, что в лучшем случае меня ждут сотни лет одиночества и тоски по ней, а в худшем, нет, о нём я даже думать не хотел.        И вот оно настало, это утро, когда маленькая эльфийка покинула Мирквуд с Митрандиром и хоббитом Бильбо Бэггинсом. Утро моего отчаяния и ревности. Девочка удивительно привязалась к служанке Тивиэль, которой было поручено присматривать за ней. О как же я ревновал, как же злился оттого, что она плачет от близкой разлуки с ней, а не со мной. До сих пор помню, как долго, скрывшись за деревьями, наблюдал, как она уезжает, неловко сидя на своей лошади. Всё естество моё противилось расставанию, требовало, чтобы я вернул её, но имел ли я право на это? Нет.        Так начались годы горечи и тёмной страсти, отчаяния и гнева, горькой пытки, стремления туда, где мне не место, где меня не ждут. Как же я истосковался по ней за эти годы. Словно голодный зверь, я рвался поехать в Ривенделл, увидеть луч весны, что украл мой покой, прикоснуться. Но я не имел права, никакого права.       Не замечая течения времени, я сходил с ума, погружённый в свой личный ад любви и отчаяния, похоти и тоски.        Я готов был уже сорваться, готов был отправиться на поиски любимой, чтобы хотя бы издали взглянуть на неё, когда Элениэль вернулась в Мирквуд в компании своего брата Арагорна, который привёз в наши темницы Голлума, о содержании которого у нас под стражей попросил Гэндальф Трандуила.        Когда я увидел её в зале, это было словно исцеление открытой, гноящейся раны, словно в отчаянии забытая надежда, которая внезапно сбылась. Эльфийка, несмотря на мои ожидания, почти не изменилась. Всё такая же хрупкая и сияющая, юная и смешливая, звонкая и златовласая. И всё такая же острая на язычок. Возможно, я повёл себя слишком грубо, но и она была на высоте, заявив, что я не мастер поцелуев. Ссору нашу погасили её брат и Тивиэль, что увела девушку. Я и злился на служанку, и в тоже время был благодарен ей, ибо в который раз ощутил, что не могу себя контролировать.       Совершенно не могу. Что и доказал тем же вечером, уязвлённый шуточкой девчонки, подкарауливший её после ужина у спальни. Как же она испугалась, когда я прижал её к дубовой двери. Убедившись, что она узнала меня, я, склонившись, прильнул в грубом поцелуе к столь желанным губам. На нежность я был не способен, но, о чудо! Элениэль ответила мне! Я едва не потерял разум, упиваясь сладостью её рта.        Кто же мог знать, что отец вынашивает свои планы на Элениэль. Планы, целью которых была наша свадьба и рождение лесному владыке внука, обладателя светлой магической силы, что таилась в крови древнего рода Эрамииля.       И кто же мог знать, что именно в эту минуту Трандуил и Арагорн отправляются к эльфийке, чтобы испросить её согласия на брак со мной. Следопыт, увидевший как я целую его сестру, которая вовсе не сопротивлялась этому, ответил согласием на предложение союза моему отцу, и они поспешили удалиться, так и не увидев, как девчонка стукнула меня и, вырвавшись, заперлась в спальне.       Той же ночью Трандуил сообщил мне, что Элениэль теперь моя невеста и через год состоится свадьба. Эта весть ошеломила меня, окрылила и в то же время напугала. Ещё слишком рано, эльфийка слишком мала, но я и слова не сказал, боясь спугнуть своё счастье.       Я всё обдумаю, просчитаю каждый шаг, буду ухаживать за ней, стану самым нежным, самым заботливым, раскрою ей всю силу своей любви.       Светлые планы, да только разве могут они сбыться с моим тяжелым нравом?       Уже на следующее утро, я всё испортил. Так и не уснув за ночь, я на рассвете вышел в сад и, забравшись на любимый вяз, обнаружил в его ветвях свою мирно спящую невесту. Что она там делала, вместо того, чтобы находиться в своей спальне? Не знаю. Да только полюбовавшись девочкой, я разбудил её, и наш разговор как всегда не заладился. Я был колок, она отвечала взаимностью, а потом, выдвинув нелицеприятную идею по поводу меня и Голлума, и вовсе сбежала. Да уж, хорошее начало! С такими успехами я далеко пойду. Причём большими шагами.... И вовсе не к алтарю....       Следующая наша встреча произошла в Разлоге, куда я в конце осени прибыл сообщить о бегстве Голума во время нападения орков на северные границы Лихолесья. Похоже, любимая была не лучшего мнения обо мне и держалась подальше весь вечер. Зато успела подружиться с гномом Гимли, с которым провела несколько часов, и, кажется, не в последнюю очередь она хотела этим позлить меня. А через несколько дней состоялся тот памятный Совет, на котором многие узнали полную историю Кольца Всевластия, а так же имели возможность его лицезреть. Узнали так же о том, что Враг собрал Великие Силы и уже выслал назгулов на поиски Своего Сокровища. Страшная участь ждёт всё Средиземье, если Он отыщет Кольцо, и потому было принято решение его уничтожить, что возможно было сделать только в Мордоре, у Огненной Горы в лаве Ородруина. Не все откликнулись на предложение Элронда отправиться в поход, достигнуть цели которого было труднейшей задачей, а вернуться живым, быть может, и невозможно. Я был в числе тех, кто согласился сопроводить Хранителя, когда же Элениэль выразила желание принять участие в Дружестве, готов был придушить её, но Гэндальф поддержал девчонку, несмотря на протест Арагорна, и, кажется, не просто так. Было ли ему дело до судьбы моей невесты, или его волновал только успех нашего похода, и не важно, чья кровь станет тому ценой?       Позже, на берегу Бруинен я попытался отговорить юную эльфийку от этой сумасбродной затеи, но она была упёртой, словно десяток гномов, всё кончилось новым поцелуем и вспышкой моего гнева, когда она спросила о любви.       Как же труден был этот поход! И не только из-за тяжести пути, а оттого, что с нами была Элениэль, чьи выходки могли свести с ума и заставить думать о розгах любого, или только меня? Влюблённость Боромира, ночевки в компании хоббитов, проделки с Мэрри и Пиппином, шуточки Гимли, всё это сводило с ума и озлобляло меня, превращая в сгусток кипящей желчи. Но именно тогда я впервые испытал счастье держать её в своих объятиях, нести спящую на руках, и это было прекрасно! А поцелуй в пещерах Мории? Именно тогда я понял, что даже если любимая ещё не осознала этого, она отвечает мне взаимностью. Её невинная страсть, полное доверие и открытость моим ласкам говорили больше любых слов. Я едва не овладел ею там, на каменном полу, остановить меня, заставить опомниться смог лишь храп Митрандра. И мне бы радоваться своему открытию, но придя в безумную ярость, я вновь оттолкнул эльфийку, обидел, унизил, чтобы она и не смела думать обо мне. Путь наш был столь тёмен и опасен, что любви в нём не было места. Что мог я ей дать, что пообещать? Ничего. Я даже защитить её не мог. Элениэль и Фродо - вот два самых уязвимых звена нашего Дружества. Те двое, за которыми охотится Тёмный Владыка. Те двое, чьи судьбы были противопоставлены друг другу магом, чтобы выиграть в сложной игре.       Сколько раз за Войну Кольца я думал, что потерял её? Сколько боли и отчаяния испытал? Сколько раз пожалел об отказе в Лориэне от предложения Галадриэль уплыть с любимой в Валинор? Не сосчитать, не объяснить, не передать. Я любил, любил всё сильнее, хотя, казалось, сильнее уже просто невозможно. Я то сдавался на волю озорной девчонки, то вновь отталкивал её, читая обиду в серебристых глазах. А она тянулась ко мне, тянулась, поддерживаемая неугомонным романтиком Гимли, который был уверен, что мы идеальная пара, и засорял её голову сладкими глупостями. Неужели гном не понимал, что любви, надежде нет места на войне?       Но однажды, унизив её в очередной раз, я сдался, капитулировал окончательно, просто во мне не осталось сил противостоять её очарованию. Признавшись в своих чувствах, я сказал ей и о том, что не являюсь хорошим вариантом на роль возлюбленного, что сгораю в огне страсти и не смогу дать ей тех долгих ухаживаний, которые обязан подарить, что во мне не осталось терпения, и я не смогу сдерживаться, контролировать себя, что её целомудрие и чистота рядом со мной будут под постоянной угрозой. Но как я не запугивал Элениэль, она лишь крепче обнимала меня, доверчивее целовала, упоительнее отвечала на ласки. Как же наивна была моя любимая, очевидно, она не понимала ни слова из того, что я говорю, девочка хотела нежности, я же - много большего, так и строились наши новые отношения. Она была робка, часто смущалась, но не отталкивала меня, даже если я заходил слишком далеко. А однажды она отдалась мне, отдалась, заявив, что это должен быть я, а не Тёмный Владыка. Смог бы я сопротивляться после этих слов, даже если бы захотел? Разумеется, нет. Это была лучшая из всех ночей в моей жизни. Самая трепетная, самая прекрасная, самая желанная. И столь же прекрасный следующий день.       А потом я был вынужден нанести ей очередную глубокую рану. Тем же вечером с Арагорном, Гимли и отрядом Дунаданов я отправлялся в путь, на Стезю Мертвецов. Ей же предстояло остаться в Эдорасе под опекой Тейодена и Эйомира. Мне никогда не забыть горьких слёз Элениэль, не забыть её отчаяния и боли. Я обещал ей, что вернусь, хотя и сам понимал, что лгу, что не ведаю того, что ждёт нас дальше. Но горше этого было то, что я видел по глазам Элениэль - она не верит мне. Не верит, что увидит вновь меня или брата, так же как не верит, что мы одержим победу в этой войне.       Есть ли что-то страшнее этого? Есть. Это бессилие, когда окровавленную девчонку, волею глупого безрассудства, или отчаяния, оказавшуюся на полях Пеленора, уносит в своих когтях ужасное чудовище, и нет возможности пустить в него стрелу, ведь оно уже так высоко, что если выронит Элениэль, то мне останется лишь хоронить её в склепе Минас-Тирита. Но есть минуты и большего отчаяния, когда пройден весь путь, когда в минуты одержанной долгожданной победы, видя как рушатся стены Мордора, разверзаются его земли, поглощая оплот врага, знаешь, что она там, погибает в огненной лаве вместе с Фродо и Сэмом, что сумели донести Кольцо до Огненной Горы. Победа ценой их жизни. Смерть, на которую обрёк этих троих Митрандир, чтобы спасти Средиземье. Мне казалось, нет страшнее минут, чем эти.        Но нет, и это не самое страшное. Самое страшное ждало впереди. Когда после крохотного мига счастья, о Эру, всего недели, за которую состоялась коронация Арагорна и наша свадьба с Элениэль, она исчезла, исчезла без следа, словно и не существовала вовсе. Это был самый страшный удар, что мог быть мне нанесён. Это стало расплатой за всю ту боль, что я ей причинил, за грубость, за то, что срывал на ней злость неудовлетворённого желания, сознательно доводил до слёз, за высмеивание и нелепые укоры. Я не подарил ей столько тепла и нежности, сколько должен был, потому что эгоистично был увлечён удовлетворением своих желаний, не задумываясь, что должен делать всё по-другому, что любимая - моё величайшее счастье в жизни, и я должен подстраиваться под неё, а не подстраивать её под себя.       Что ж, у меня было много долгих лет, чтобы осознать каждую из своих ошибок, пока я в чужом мире день за днём искал её, бредя незнакомыми тропами, чужими дорогами, отчаиваясь, теряя надежду и вновь возрождая её в себе.       Теперь же, прижимая к груди любимую, мой хрупкий и нежный цветок, который обрёл вновь, когда потерял всякую веру в то, что такое возможно, я знаю, что никогда не позволю возобладать своей похоти над её смущением, не заставлю её делать того, к чему она не готова. Счастье в том, что она со мной, что я могу обнимать Элениэль, вдыхать её сладкое дыхание, говорить с ней, слушать её смех, ловить улыбки. И да, красть поцелуи, когда она спит. О, как же я люблю это делать!       Склонившись к любимой, я коснулся губами её приоткрытых губ, скользя по ним языком, а затем крепче обнял девочку, вновь прижимая её к груди. Нет на свете ничего важнее её счастья и нежной улыбки - этот урок я усвоил навсегда.