Песок сквозь пальцы

За окном сыпал пушистый снег, напрочь дестабилизируя и без того омраченное извечными пробками движение. Приложение "Яндекс.Карты" показывало все десять баллов, и мы даже начинали побаиваться того, не замкнется ли "кольцо", как пару лет назад. Дорожные службы не справлялись, сегодня днем троллейбусы на Мосфильмовской и вовсе выстроились в ряд, загромоздив собой проезд, но при этом Москва встречала очередной транспортный коллапс яркими огнями наряженных улиц и хорошим настроением. Наконец-то похолодало. Мы устали от осенней слякоти, ностальгически напоминавшей мне Петербург. Зима брала своё, и я был рад ее белому убранству. Саша мирно посапывал на соседней подушке, пока на улице подвывал ветер. Не удержавшись, кончиками пальцев я очертил овал его лица, испытывая смесь возбуждения и радости от легкого покалывания жесткой щетины, разливавшихся в теле теплом. Он сморщил нос из-за того, что стало щекотно, но не проснулся. Мне отчего-то очень хотелось теперь включить свет и получше вглядеться в его спокойное лицо, но от этой блажи удалось себя удержать. Я и без этого знаю каждую морщинку, черточку, линию. Когда Саша вот так спит, повернувшись на правый бок и подмяв рукой под себя подушку, он очень расслаблен. Если же перевернется на спину, то скорее всего нахмурит брови - снятся кошмары: тогда я должен буду положить голову ему на грудь, прижимаясь крепче, пока не успокоится сердцебиение и не уйдут плохие сны. На утро он будет бурчать, что со мной слишком жарко спать, но мягко улыбаться своими золотисто-коньячными глазами. Нежность Саша позволяет себе лишь до завтрака, а потом надевает рубашку, застегивает на ней все до последней пуговицы и становится предельно собран и серьезен. Так проходит весь его рабочий день - кофе, вежливая улыбка, маска. Вечера бывают разные, далеко не всегда я бываю с ним рядом, но за полночь из Саши вырывается страсть - смесь горячей лавы с пеплом. И пока он вновь не заснет, я не знаю, с кем любимый мной мужчина проводит все эти полные оголенных чувств часы. Не уготовлена ли мне в очередной раз чья-то чужая роль? Но ночью, спящий с умиротворенным лицом, он точно именно мой, если только не кошмары, от которых я пообещал себе его охранять. Однако, обо всём по порядку. Моё имя - Данила. Мой отец, потомственный врач, умер внезапно, его забрал у нас с мамой сердечный приступ, а её вслед за ним у меня - сумасшествие. Она была совершенно не адаптирована к жизни. Хотя почему только она? Я тоже. Мы никогда не думали о том, откуда берутся деньги, они просто были, когда мы обсуждали Ницше и экзистенцию. Следом куда-то исчезли все друзья семьи, клявшиеся в вечности, и единственное, в чем помогла мне пара медиков, проводившая раньше в нашем доме долгие часы, - устройство матери в психиатрическую клинику бесплатно, за былые заслуги отца. Но я был им благодарен и за это. Мне едва минуло девятнадцать. По сути, я всё ещё оставался несмышленым ребенком. Нужно было на что-то жить. Пенсии по потере кормильца, которая полагалась мне до окончания обучения, хватало лишь на коммунальные услуги и картошку с хлебом. И то, как хватало? Будучи и до этого худым и жилистым, я потерял ещё четыре килограмма, что стало для меня катастрофичным. Ключицы начали бросаться в глаза. Ванну я позволял себе не чаще раза в неделю, а так ограничивался прохладным душем, который приходилось выключать, пока намыливаешься. Счет за горячую воду при этом продолжал казаться непомерно большим. Не знаю, закаляла ли меня такая жизнь? Готовила ли к чему-то? Скорее я чувствовал себя слепым котенком, брошенным в воду, чтоб утонуть. Вдохновиться таким положением дел на великие свершения не получалось, видимо, в то время внутри и начал загнивать философ, в конце концов умерший в муках. У одногруппников я вызывал жалость, общение с ними скорее походило на каторгу, и мне было уже недалеко до социопатии, когда пришло мое спасение от нищеты: ребята с факультета искусств пригласили поработать натурщиком у них в тренировочном зале. Как ни странно, им были нужны моя худоба и анатомия, они хотели эти опротивевшие мне ключицы и скулы. Но главное, они были готовы за это платить, и желание нормально поесть победило внутреннее стеснение. Всё первое занятие я ощущал себя грязным от взглядов, пока один улыбчивый голубоглазый юноша с мягкими светлыми волосами, как позже мне стало известно, Алексей, очень перспективный художник, не заметил: - Расслабься, Данила, ты интересуешь нас не более, чем мясника коровья туша. На что настолько же яркая и светловолосая девочка с дредами рассмеялась: - Циник, ты слишком груб для своей ангельской внешности, - она была права на двести процентов, его слова совсем не вязались с обликом: таким все девочки представляют обходительного прекрасного принца, из уст его должен литься елей, а каждая произнесенная фраза ободрять, но именно это краткое несколько пошлое замечание привело меня в чувства. Я успокоился, и даже, кажется, с щек сошел стыдливый румянец, который по ощущениям сжигал мою кожу. - Внешность обманчива, дорогая, - парень растянулся в улыбке, обнажившей едва ли не все тридцать два зуба, он ткнул в собеседницу карандашом, - и ты испытала это на собственной шкуре. - Эй-ей, выражайся помягче - "узнала на личном опыте" - будет вернее, - она неприятно поморщилась и выдернула из его рук остро заточенное орудие, меж её бровей залегла тонкая морщинка, как если бы ей приходилось объяснять какое-то элементарное правило в сотый раз нашкодившему ребенку. Но так же быстро, как обезвредила соперника, девушка отвлеклась и в задумчивости выронила карандаш, вместе с тем "продевая" свой в оранжевый тоннель в правом ухе. Парень пробрюзжал что-то на тему сломанного грифеля, но, заметив представившуюся ему картину, переплюнувшую "Мыслителя" Родена, прыснул, едва удержавшись от смеха в голос: - Как не говори, суть та же, Чудачка, - однако, она уже не обращала на него внимания, вернувшись к работе. И совсем не выглядела обиженной. Тогда я ещё не знал, что словесные шпильки, циничные комментарии и ядовитая ирония - обычное дело в классе Циника и Чудачки, даровитого Лёши и его не менее способной сестры-двойняшки Алины, в быту чаще называемой просто - Лина - больше склонной к скульптуре. Эти двое "оплачивали" мои часы чаще остальных, они были готовы трудиться до глубокой ночи, и им было всё равно сколько это стоит, если того требовала муза. Хотя, стоит заметить, они никогда не нуждались в деньгах настолько, чтобы научиться их считать, их родители держали частную галерею, в том числе осуществляющую продажу предметов искусства, поэтому карманные расходы двойняшек частенько превышали зарплату университетской профессуры. Когда я поинтересовался у ребят, почему при их талантах и специфике семейного дела они не учатся в "мухе"*, Лина ответила коротко: - Я - субкультурная посредственность, а этот один не захотел, - она махнула рукой куда-то в пространство, имея ввиду брата, - мелюзга. Лёша пробубнил себе под нос нечто вроде: - Восемь минут... Она старше всего на восемь минут, а мне терпеть всю жизнь, - затем уже чуть громче, чтобы я его услышал, - теперь ты понимаешь, почему мы так не любим, когда судят книгу по обложке? Я кивнул, сказать было нечего. Лина сильно выделялась даже в художественном классе, в тот момент, когда большинство стремилось к некому элегантному шику с долей подражания парижанам, как бы подчеркивая свой статус людей "из искусства", их "чудинка" выглядела явной только на серых улицах города. Но белые свитера крупной вязки, джинсы, доведенные хлоркой до полурваного состояния, в сочетании с бесконечным количеством оранжевых браслетиков, колечек и сережек, превращали Алину в буквальном смысле в "белую ворону". На отношение окружающих ей, однако, было откровенно наплевать, и, видимо, из-за этого с ней всегда считались, только Лёша позволял себе глумиться над ее задумчивостью, первого числа любого месяца шутить на тему: "у тебя спина белая", и характеризовать оранжевые аксессуары, в особенности шнурки, как сексуальные акцентуации. В довершении, и справедливости ради, следует заметить, что экзаменаторы в "мухе" сильно ошиблись, назвав ее "субкультурной посредственностью" за странный облик, который хоть и можно было спутать с подростковой тягой выделиться или взбунтоваться, но не стоило воспринимать как объективную действительность: первой свою выставку открыла именно Лина, в голову которой пришел по её мнению совершенно "крышесносящий" концепт. На него девушку подтолкнули мои злосчастные выпирающие ключицы. Она назвала его "Белые тени" и приступила ваять из гипса еще более астеничных юношей, чем был я, каждый раз беря за основу моё тело. Она делала его худее, вытянутей, острее и вкладывала внутрь одной ей известный крик. В довершение, Лина каждого из своих "воплей" одаривала костлявыми крыльями и говорила, что именно так ей представляются наши ангелы-хранители, наши белые тени, вбирающие в себя боль ради сохранения чуткого человеческого сердца. Мы работали каждый день в течение четырех месяцев, с шестнадцати часов и до глубокой ночи. На усталость я старался не жаловаться, видя то, как Алина трудится, но всё же время от времени брал выходные. Лёша всегда сидел с нами, но больше дурачился, в особенности ему нравилось, если Лина работает над лицом, рисовать меня сзади, громко комментируя ягодицы, а если она переходила к работе над спиной, перемещаться в область гениталий. Он называл это поиском чёрной стороны белых теней. Хотя бывало, что Алексей становился серьезным, освобождал ступни от обуви, подкатывал свои простенькие небесно-голубые джинсы, задирал рукава рубашки выше локтя и, приняв позу лотоса где-нибудь в удалении от нас, принимался усиленно рисовать, лишь время от времени поднимая на меня глаза. Эти работы он никогда не показывал, говоря: - То, что получилось, слишком далеко от совершенства, но уже и не учебный набросок.

***

Со временем в их компании мне стало тепло и по-домашнему уютно, ребята никогда не говорили в мою сторону обидных слов, хотя ерничали и подшучивали время от времени - звучало это по-доброму. По отношению друг к другу они были резче, а меня оберегали, словно любимый ими предмет искусства, понял я это на первом серьезном "выходе в свет" Алины. Скульптуры планировалось выставить в семейной галерее и пустить после презентации с молотка все, кроме одной, которая должна была стать для Лины памятью о старте. Перед этим они неделю стояли в открытом доступе, чтоб не только ценители с толстыми кошельками могли насладиться ее работами и спрятать в частных коллекциях, но и любой петербуржец с тонким вкусом. Всё это время с нескольких билбордов в центре на меня смотрели мои "вопящие" копии. Не знаю, могли ли люди на улицах хоть на минуту подумать: "О, разве не этот парень смотрит на меня пустыми белыми глазами с рекламного щита?", - но я чувствовал, как тени наблюдали за мной. И в них скрывалось нечто неуловимо скорбящее, словно они молча и бесслезно оплакивали меня. Белые тени знали гораздо больше. День презентации был очень важен для Лины, я впервые видел, как она волновалась о том, что скажет и уместно ли выглядит. Разосланные приглашения обозначали дресс-код мероприятия и ограничивали гостей в выборе цветовой гаммы костюмов. Надевать белое Алина запретила всем, кроме себя и статуй, а также сделала небольшой подарок мне, заставив смутиться, но об этом немногим позже. Лёша не считал нужным скрывать то, как она волнуется и репетирует благодарственную речь перед зеркалом, мне даже казалось, что он и сам ее уже выучил, время от времени озвучивая отрывки и получая от сестры незлобные шлепки по плечу. Их возбужденные, волнительные перепалки умиляли, и я, словно нечто волшебное, начал ждать день презентации, фантазируя об успехе Алины так же часто, как она сама, если даже не чаще. У меня вновь появилась семья. Не по крови, но по духу. Дни бежали один за другим, с улиц сошел снег, на тонких ветках набухали почки. На улице пахло весной. Мои творческие друзья не переставали улыбаться проявившемуся солнцу, такому редкому гостю в нашем городе. Когда же наконец пришло время торжества и виновница вышла на небольшую сымпровизированную сцену перед собравшейся публикой, моё сердце замерло в восторге и ухнуло вниз, стоило ей проговорить: - ..и, конечно, я хочу поблагодарить свою музу. Вон того скромного юношу в белом пиджаке. Да-да, его выбрала я. В смысле пиджак, - Лина мне подмигнула и задорно рассмеялась в микрофон, как я уже упоминал, подарок, она приобрела неслучайно, даже не представляю, что стоило Лёше не проболтаться, - В студию он попал по счастливой случайности, - Лина сделала паузу и посерьезнела, - Данила, я рада, что белая тень привела тебя к нам. Не знаю уж чья: твоя, моя или Циника, но нам крупно повезло. Моё лицо залило краской, я почувствовал, что становлюсь пунцовым от ушей до кончика носа, Лёша ободрительно пихнул локтем в бок и выкрикнул: - Чудачка! Последнее, что я видел перед тем, как он потащил меня к фуршетному столу, как ему погрозила пальцем мать - высокая остроносая блондинка немногим за сорок. После ко мне одна за другой начали подходить стройные дамы в дизайнерских платьях, они пили шампанское, спрашивали о том, каково быть натурщиком и предельно аккуратно вкладывали визитки в нагрудный карман моего броского пиджака. Всё это заставляло меня то и дело тушеваться, переминаться с ноги на ногу, чувствовать, как горячими волнами по коже пробегает смущение. К середине вечера я начал ощущать себя экзотической птицей, разве что меня не принуждали петь и не запирали в хрустальную клеть. Хотелось незаметно сбежать. Но лишь стоило мне медленно двинуться в сторону выхода, как словно из-под земли вновь возник Циник (совершенно точно, черт, исчадье ада) и, подхватывая под руку и увлекая за собой обратно в центр зала: - Эй, расслабься, - он шептал это почти в самое ухо, - Ты настолько прекрасен, что они хотят не только скульптуры, но и тебя, - мои щеки отреагировали на его слова быстрее, чем я понял о чем он, что, кажется, привело Лёшу в ещё больший восторг, - да-да, так им будет нравиться на порядок больше. Боковым зрением я заметил, как дама в красном, пытается сторговаться с родителями ребят о покупке втридорога последней скульптуры, которую Алина оставляла себе, как стартовую работу, и отсутствие согласия на продажу ни в коем разе не мешает ей проявлять настойчивость, а цифре на чеке расти. Обе стороны проявляли стойкость духа, а я даже не мог представить насколько нужно быть повернутым на искусстве, чтоб измерять восьмизначными числами согнувшийся в неестественной позе человекоподобный комок. Меня не покидала мысль, что его буквально рвало болью, и в этом сочетались фетишизм на грани извращения и болезнь не только духа, но и тела. Мор. Стыд. Избыток недостатков. И не знаю, чем он так нравился Лине, Лёше и той женщине, не получившей его ни за какие деньги, презрительно кинувшей вместо вежливого прощанья - "Я получу его, как бы Вы не сопротивлялись" - и некультурно указавшей, даже нет, тыкнувшей в Алину пальцем - "Она сама мне его принесет на блюдце, а я ещё подумаю, стоит ли брать". Тогда не знал. С завершением вечера все мы свободно выдохнули: день оказался слишком длинным, словно каждая минута скрывала за собой часы тяжелого труда. И в этих словах справедливой правды скрывается больше, чем поэтичности и эстетичной привлекательности. Мы заслужили отдых и похвалу, которые сами себе организовали, раскупорив бутылку игристого вина. Каждому из нас хотелось расслабиться: Лина переволновалась, я выдохся, а Лёша просто хотел "надраться, мать его, поскорее, потому что я устал поддерживать вас двоих в боевой форме". В опустевшей после закрытия галерее, прямо у ног "последнего вопля", сбросив неудобные туфли, мы удобно расселись на темном блестящем паркете, как если бы в очередной раз работали допоздна в студии, и молчали. Нам было хорошо. Спокойно. И ещё такое специфичное слово - наполнено. В нас было в эту минуту всего ровно столько, сколько нужно для гармонии: щепотка успеха и капля облегчения, самая малость жгучей эйфории и тонкая нежная душевная близость. Лёша то всматривался в моё лицо, как если бы увидел впервые, то переводил взгляд на беззвучно кричащего двойника, потягивая вино. - Хочу написать тебя, - долгая пауза, не для меня, не для ответа, а лишь для него и его решения, - По-серьезному. Я кивнул. Мы продолжали наслаждаться тишиной и присутствием в ней друг друга.

***

Приступить к работе удалось только через месяц, до этого момента Лина прекратила заниматься чем-либо хоть малость серьезным или приближенным к искусству и прибывала в некой эйфории, которую Лёша называл "пост выставочным синдромом дефицита мозга и фантазии", сам же он всё больше хмурился, размышляя об одному ему известных вещах, и делал неразборчивые наброски. Честно говоря, я даже успел соскучиться по времени, проведенном в позировании, несмотря на то, что раньше не упускал возможности пожаловаться на титаническую основу моего труда. Стоило нам войти в просторный светлый зал, оборудованный для работы с натурщиками, Циник сбросил с ног Конверсы, запихивая в них носки и босиком направился к своему привычному учебному месту. Мне и раньше приходилось наблюдать за тем, как он небрежно разувается прямо в студии, но я как-то не задавался вопросом, к чему это. Сегодня же Лёша, ни на секунду не изменившись в лице, прокомментировал движение моей изогнувшейся брови: - Так я быстрее концентрируюсь. Лина было хохотнула, но он бросил на нее столь серьезный взгляд, что девушка буквально «поперхнулась» собственным смехом. - Будешь мне мешать — пойдешь домой, - Циник оставался таким же невозмутимым. - Лёш, а ничего что ты мне от силы за всё время неделю дал спокойно поработать? - Алина уперла руки в боки и, кажется, приготовилась к долгим препирательствам, но её вновь спокойно осекли: - Если ты ни разу не возмутилась по этому поводу, значит, тебя всё устраивало, а теперь, пожалуйста, - юноша сделал многозначительную паузу и едва ли не по слогам закончил, - не мешай мне работать. Ни сказав и слова в ответ, Чудачка устроилась в самом углу и принялась что-то набрасывать в небольшом альбоме, но как бы она не дула губы в этот вечер, брат не обратил на неё внимания. За время, пока мы занимались проектом «Белые тени», я серьезно расслабился и забыл, почему Лёшу звали Циником и говорили, что у него скверный характер... В действительности он был одним из самых требовательных студентов на курсе. Для меня стало неожиданностью то, насколько жестко проходит с ним процесс творчества, устанавливая позу он не церемониться, не обращает внимания на усталость и неудобства, преимущественно молчит, а всё, что он говорит, больше походит на приказы. К концу первой недели Алина сказала, что устала смотреть, как над ее музой измываются и лучше будет в эти часы изучать историю искусства и продумывать свой курсовой проект в библиотеке, от нас требовалось только не забывать ее оттуда забирать. За идею полотна Лёша взял последнюю скульптуру сестры, он хотел написать «Рождение ангела из порока». Планировалось, что позировать я буду для двух образов: первого, повторяющего скульптуру в несколько искаженном варианте, и второго, являющегося тем самым белокрылым. Со слов Циника, он хорошо представлял себе ту часть, что уже создавала Лина, у него даже имелась пара набросков, но я не мог себе представить как сложно в итоге будет держать перед ним позицию. Лёша раз за разом ставил меня на колени, вынуждал неестественно сильно прогибать спину до того состояния, что мне казалось, будто позвоночник вот-вот сломается пополам. При этом, когда моё лицо искажала гримаса боли, художник отвлекался от работы не для того, чтоб прервать её, а чтобы получше рассмотреть. Он молча вглядывался в мои глаза, иногда едва касаясь то подбородка, то щеки кончиками пальцев и лишь однажды, когда меня просквозило на весеннем ветру и к вечеру начало знобить, заметил: - Я всё жду, когда же появятся слёзы, но их всё нет... тебе недостаточно больно? В его ледяных голубых глазах таилось нечто совершенно особенное, этакая смесь безумства, вожделения и жестокости, но отчего-то меня его состояние не испугало в тот момент. И сейчас я по-прежнему жалею о том, что во мне не нашлось ни страха, ни слов, чтоб ответить ему, а только какое-то извращенное обожание и бесконечно-невыносимое терпение, которое оборвалось падением в обморок от жара и усталости.

***

Начиная с моего выхода с больничного Лина вернулась в зал, Лёша первое время злился и огрызался на нее, но девушка твердо стояла на том, что, если она Чудачка, то он просто - Ненормальный, и больше во время работы над полотном она его со мной наедине не оставит. Не знаю, сказал ли Циник сестре, что хотел увидеть тогда мои слёзы, но я постарался об этом забыть, как о страшном сне. Понемногу в мастерскую начало возвращаться хорошее настроение, мы вновь шутили, больше разговаривали, хотя время от времени Лёша и заставлял меня испытывать напряжение, после он скрашивал его довольной ухмылкой и объяснял чего именно ему удалось достичь в этот день с моей помощью. Его смущенное "спасибо" было дороже всяких слов. Я и не успел заметить, когда его улыбка стала значить для меня больше, чем чья-либо другая. Тогда мне казалось, что это восхищение, которое испытывает любой посредственный человек перед человеком одаренным... А время всё спешило куда-то вперед, словно не три, а сорок восемь стрелок на часах* мерили его бег. Весна плавно перетекала в лето, и на меня, как гром среди ясного неба, свалилась сессия, из-за которой я выпал из процесса на долгие две с половиной недели. Они походили на каторгу: книги, наполненные измышлениями великих философов, и конспекты, мелко исписанные дефинициями преподавателей, едва умещались в голове, а когда дело доходило до выведения собственной позиции, мне казалось, что она взорвется с минуты на минуту. С трудом сдав последний экзамен, принимаемый амбициозной аспирантшей, первое, чего желала моя измотанная духом учения душа - это поспешить в студию к ребятам. Не обременяя себя изучением их расписания, я влетел в учебный класс прямо на сдачу курсового проекта, и единственное, что успел, это закрыть рот, оборвав собственный крик - "Я сдал её! Свобода!" - так и не произнеся не буквы. Престарелый преподаватель растянулся в блаженной улыбке, какая бывает только у повидавших на этом свете действительно многое, и подмигнул Лине: - Чья-то муза, видимо, освободилась немного раньше... Но его мысль оборвал Лёша: - Это не её муза. Это моя, - заставив тем самым меня покраснеть, а его сестру ткнуть парня локтем в бок: - Лёша... Скрывшись в коридоре, я услышал несдержанный смех в аудитории и размеренные призывы преподавателя успокоиться и продолжить защиту. У скамейки на входе в корпус факультета искусств, где я ждал их, двойняшки появились приблизительно через полтора часа, прибывая в приподнятом расположении духа. Мы обнялись, словно прошли два года, а не недели, и, кажется, Лёша был готов тут же потащить меня в зал для работы, но Лина похлопала его по плечу и привлекла внимание к моему лицу: - Ты только глянь на эти мешки под глазами, даже не думай, нам всем стоит отдохнуть. Юноша парировал ее слова: - Да ты видела, как он окрыленный ворвался в аудиторию, лишь бы продолжить творить со мной? - Циник, так тебя раз это-к, что за эгоизм? Дай ему хоть сегодня отдохнуть, а то выйдет, как прошлый раз, - Лёша потупил взгляд, где-то в глубине души у него засела мысль о том, что он был более, чем на половину, виноват в моем обмороке и болезни некоторое время назад. Девушка, заметив резкую смену настроения, чтоб хоть как-то сгладить ситуацию продолжила, - В конце концов, я мороженого хочу, пока его можно есть на улице под солнцем, а не дома кутаясь в плед. - И правда, сегодня на удивление солнечно, - я ещё раз обнял ребят, - погода благоволит студентам. Лина ещё раз обратилась к брату: - Мороженого? С шоколадной крошкой? Твоего любимого... - Чудачка, - он потрепал ее по голове и вновь улыбнулся. Вглядываясь в ряд его ровных белых зубов я не удержался и, немного приподнявшись на носках, прошептал ему в самое ухо: - А потом мы уговорим её вернуться в зал, - мне хотелось видеть его радостное лицо. Лёша вздрогнул, а потом крепко стиснул мои плечи рукой: - Даня, как же я скучал... Я тоже, Лёша. Я тоже. Скучаю. До сих пор. Но вернуться в мастерскую в этот день нам было не суждено. Алина уперлась "рогами", (которые к слову Циник в последствии и закрутил из дред на её голове), что мы обязаны посетить галерею их родителей, до того, как засядем на всё лето в классе, потому как она с уверенностью могла заявить, что "Лёша - фанатик и перфекционист, и мы с ним ещё намучаемся". В помещении, где содержались экспонаты, поддерживали постоянную температуру, проникая внутрь с жаркой улицы, я почувствовал, как по рукам побежали мурашки. Всё-таки мир искусства совсем иной с самого порога. Мы медленно двигались от картины к скульптуре, от скульптуры к старому фолианту, а от него к антикварному сервизу. И мы вновь вели свой разговор в молчании, как и в день презентации. Это место было поистине особенным. Добравшись до зала с её скульптурой, Лина засуетилась и под каким-то нелепым предлогом покинула нашу компанию. Циник стрелой ей в спину отправил нечто вроде - "Медвежью болезнь подхватила, Чудачка?", но его не удостоили ответом. Мы же отчего-то задержались напротив одинокого белого "вопля", и, в очередной раз вглядевшись в него, Лёша едва слышно проговорил: - Я сделаю ещё лучше. Не беспокойся. - А я и не беспокоюсь, - мне показалось это немного странным. Он невзначай взял меня за руку и потянул за собой прямо по коридору: - Пойдем искать Чудачку, я боюсь, что моя сестра забыла кто она, испугавшись своего отражения в зеркале, и теперь не может самостоятельно найти выход из туалета. Но сделать этого так быстро, как хотелось бы Лёше у нас не получилось, в проеме на границе залов нас остановила женщина в ярком синем платье с белой, почти фарфоровой, кожей. Первый взгляд её был брошен на меня и сопровождался немым укором, но потом сменился другим более игривым, и она улыбнулась: - Ты так и не позвонил мне, красавчик в белом пиджаке, - женщина наиграно вздохнула, и обратила свое внимание на моего спутника, - Алексей, где отец разместил антикварную итальянскую мебель, что недавно пришла к галерею? Мой друг махнул рукой куда-то вправо, и она двинулась дальше, следуя указанному направлению, однако, непонятным для меня образом (ловкость рук и никакого мошенничества) сумела опустить в задний карман джинс новую визитку.

***

На следующий день Лёша не унимался: - Нет ничего постыдного в том, чтоб начать немного приторговывать временем, лицом и телом. Богатые "тётеньки" любят заводить себе симпатичных молоденьких мальчиков, а мальчиков с филфака в особенности, ведь их можно не только иметь и баловать, но в промежутках и разговаривать. Не могу сказать, что меня сильно задевало то, что мы обсуждаем быть мне альфонсом или нет, но где-то в районе солнечного сплетения поселилось неприятное чувство тревоги. - Слушай, я и так приторговываю своим временем, между прочим ты мне платишь за работу над картиной. Если тебе так хочется, то считай себя богатым "дяденькой". - Это другое. Это ради искусства, и я с тобой не сплю, - он сделал паузу, и мне даже показалось на минуту смутился собственных мыслей, - в общем, чего ты кобенишься? Приятные же всё тетки! - Агрх, ты невыносим, Циник, - в разговор вмешалась Алина, - чего сам-то до сих пор ни одной не перезванивал? Они и мальчиков из искусства любят. Они вообще любят всё красивое. - Мне деньги не нужны. Это другое. Я начинал заводиться, мне даже кажется, что впервые в своей жизни: - Знаешь ли, я - не вещь, чтоб меня можно было просто взять и купить. Мне нужна хотя бы симпатия. - Так, значит, мы тебе особенно симпатичны? - не знаю, что за собака его покусала, но он буквально вынуждал меня перезвонить той женщине. - А то нет, Лёша? - Не обращай внимания, Даня, просто мой брат - придурок, и это не лечится, - Лина покрутила пальцем у виска и закатила глаза. - А что ты в него двумя руками вцепилась? Влюбилась и делиться не хочешь? - Фу, Лёша, ты сегодня мерзкий, - Алина нахмурила брови, и я увидел ту же морщинку, что и на нашем первом совместном занятии, - Извинись немедленно, ты сейчас говоришь о Дане так, словно он флакончик с краской. Или хуже, яблоко. Красками ты точно ни с кем делиться бы не стал. - Это ты так сейчас говоришь! А я может забочусь о том, чтоб он с нами тут в девственниках не просиживал. - Фу! Фу! Фу! Брат и сестра переходили на повышенные тона, работать никто уже был не настроен, и я решил отказаться от позирования, вставая в полный рост и разминая затекшие плечи: - Прекратите оба. Лёша, она тебе что-то пообещала за это? Тогда отлично, я помогу, - и улыбнулся ему самой смелой своей улыбкой. Вот только мне в этот момент было неприятно до зубного скрежета. Зачем он так со мной? Мне ведь хотелось работать для него, - Пойду. Позвоню. Натягивая футболку и выуживая из кармана вчерашнюю визитку, я оставил их вдвоем. Женщину в синем звали Анжелика, как героиню исторических романов, и мне кажется, что она была настолько же неукротимой. Но при этом мне она кроме как настойчивостью при первом разе ничем не запомнилась. Секс у нас случился пять или шесть раз, а потом её сменила женщина с другой визитки. В начале меня это даже забавляло, я не только перестал голодать и стал сводить концы с концами, как это было с начала работы натурщиком, но у меня даже появились свободные деньги, чтобы радовать себя деликатесами, хорошими книгами, необычными предметами интерьера, вроде винтажных светильников, которые были особенно мной любимы. Когда теплый ламповый свет заполнял захламленные комнаты хрущевки, в моем сердце наступала оттепель. Вот только за оттепелью приходит период застоя*. Мы всё меньше работали над картиной, вначале я не приходил, потому что мне было неприятно, что Лёша подтолкнул меня в объятья какой-то незнакомой женщины, а потом они стали отнимать у меня всё больше времени так называемым "выгуливанием", им было скучно, на дворе стояло лето, и мы ходили в музеи, парки, кино, а то и просто по магазинам, конечно, же обедали и ужинали. А ночью мне надо было отработать подарки. Когда же я появлялся в студии, мы всё больше ругались, вместо того, чтоб довести начатое до конца. Лина вновь прекратила приходить, а между мной и Лёшей накапливалось напряжение. Мы вернулись к первой позиции, потому что он хотел что-то "отшлифовать", но на самом деле ничего не делал, а просто изматывал моё тело и злился. А я продолжал заниматься эскорт-услугами ему назло (ведь, чёрт возьми, он этого хотел! и пока не попросит прекратить - я не перестану. мы сошлись в противостоянии немыслимо глупом, если разобраться, и не одному из нас не хватало духа его прекратить) и не заметил, как скатился в торговлю телом. Скучающие богачки рекомендовали меня друг другу. Я начал ходить по рукам. И в какой-то момент игры закончились - Лёша выплюнул мне в лицо те слова, что давно нарывали в нем: - Не появляйся больше в моем зале! Я не хочу видеть того, кто предпочитает общество друга кучке нимфоманок. Покидая учебный класс я лишь заметил, что у ангела так и не появилось глаз, и, возможно, никогда больше не появится. Это было совсем не то, что я хотел услышать... Мне нужно было одно единственное слово - "Прости". Прости меня, Лёша.

***

Впервые в моей захламленной квартирке Илария появилась поздней осенью, вместо одной постоянной клиентки, приходившейся ей подругой. Скидывая кремовое пальто на трюмо в пыльной прихожей, она облокотилась о дверной косяк, не проходя в комнату. Яркое красное платье из плотной парчи подчеркивало точеный силуэт, и на секунду я залюбовался ею от мысли, что Циник хотел бы нарисовать такую. А потом опознал в ней настойчивую даму с аукциона, желавшую заполучить центральную работу в цикле. Она очень любила красное. Подобных платьев в ее шкафу насчитывался ни один десяток, весь облик буквально вопил - "опасность!" - но никто и никогда не верил, что Илария предаст. И она раз за разом делала это и смеялась в голос, разрывая красные половинки скрежетающей трещиной. Вот и в тот раз за яркой тряпкой я не заметил ни угрозы, ни скромного черного кейса, из которого гораздо позже появились веревка, анальная пробка и резиновый член. Она долго сверлила меня своими глубокими темными глазами, не сходя с места, а затем вынесла вердикт: - Мы не станем торопиться, тебе нужно привыкнуть. Разденься и повтори позицию ТОЙ скульптуры, - по интонации я понимал, о чем идет речь, и эта женская блажь не казалась мне странностью или чем-то выходящим за рамки дозволенного нашими начинающимися телесно-денежными отношениями. Она не получила желаемое в галерее? Моя задача отдать ей это в постели. Неспешно расстегнуть все до одной пуговицы на рубашке, чтоб могла разглядеть каждый сантиметр кожи, затем ослабить ремень на брюках, сконцентрировав внимание дамы на той части моего тела, что должна особенно её заинтересовать... Как и любой другой мужчина, я ошибался в Иларии: наша встреча пошла не по сценарию. Не по моему сценарию. Она предпочитала другую роль. Роль госпожи. В буквальном смысле. Переступая порог комнаты, женщина, как привередливый покупатель, проверяющий полный функционал товара, менторским тоном произнесла: - Потрогай себя, - она опустилась в кресло напротив кровати, продолжая пристально смотреть. Её поведение несколько ввело меня в замешательство, но я старался как можно скорее расслабиться, повторяя про себя - "они все ненормальные, в этом нет ничего странного, просто делай свою работу", - и свою главную мантру "коровья туша, коровья туша". Рука медленно скользнула вниз, вдоль ствола, лаская плоть, но член поник от грубого напора моей гостьи. Чтоб хоть немного оживиться, я пробовал призвать в мысли более нежный и приятный образ, вроде пышнотелой Анжелики с упругой молочно-белой грудью. Вот, она играет своими нежно-розовыми сосцами, смеется надо мной. Внутренним взором чувствую, они твердеют, поднимаются вверх, и я, как рыбка на крючке. Вот, она подбирается ближе и, опускаясь на колени, обхватывает грудью возбужденную плоть, и член протискивается в теплую ложбинку. Вверх-вниз. Вверх-вниз. А вот, она распахивает свой алый рот и насаживается на меня, смакуя головку, надавливая на кончик язычком. - Раздвинь ноги шире, я хочу видеть всё. Держи позицию, - раздалось где-то на периферии сознания, и пухлые губы исчезли с моего члена. Я ясно увидел яркие ледяные глаза и мягкую светлую шевелюру, в которую так нестерпимо захотелось запустить руку, вжимаясь до упора. В этот миг оргазм пронзил моё тело насквозь, заставляя распахнуть глаза шире и едва не задохнуться в сдерживаемом полухрипе-полустоне. Сквозь плотно сжатые пальцы засочилась теплая жидкость. В полубредовом, полу шоковом состоянии, опускаясь на спину, я услышал уже из коридора: - Ты подходишь мне, - и тогда, наконец, она представилась, - Моё имя - Илария. Но мне уже было плевать, я получил гораздо больше, чем хотел в тот вечер и, только очнувшись заполночь от навалившегося внезапно сна, обнаружил на всё том же трюмо в прихожей приличную сумму денег.

***

Правила игры были просты, Илария приезжала ко мне три раза в неделю: понедельник, вторник и четверг. Она оставляла автомобиль на набережной и, покрыв голову шелковым платком, размеренным шагом направлялась в мой двор. С этой поры я опознавал минуты её появления по мерному стуку металлических каблучков, отдававшемуся эхом в парадной. Хотя, следует заметить, что и приходила, и оставляла меня она всегда в одно и тоже время. С семи до одиннадцати вечера. А на трюмо после её ухода лежала ровная стопка тысячерублевых купюр. - Безопасность, разумность, добровольность, - эти три слова служили основой наших встреч, - Мы будем делать только то, о чем ты попросишь сам. Спешка нам не к чему. Но ты отдашь мне контроль. Она не требовала как-то по-особому к ней обращаться, почти не касалась меня и очень мало говорила, в основном только отдавала указания и ставила запреты, а потом смотрела, как я буду справляться. Если у меня что-то не получалось, то мы повторяли это раз за разом, если нарушался запрет, то за ним следовало наказание. Она предпочитала флагелляцию, во время которой я должен был считать удары вслух. Если сбивался, мы начинали с начала. Шлепалка быстро отошла на второй план, и ее заменил стек, когда и этого стало мало, Илария взяла в руку ротанг. Не могу сказать, что мне нравилось, но она хорошо платила, и в первое время я стремился в течении всей трехчасовой сессии быть "послушным мальчиком": - раздвинь колени шире; - ещё шире; - приподними бедра, да, вот так, хороший вид; - погладь себя; Потом это становилось всё сложнее, в комнате стали появляться небольшие скромные девайсы: - подними руки, я их зафиксирую; - закрой глаза, я их завяжу; - твоему пенису подойдет эта скромная сбруя, я надену, не двигайся. - Я ясно сказала, не двигайся, - Илария делает ударение на "не" и на внутреннюю сторону бедра опускается стек, заставляя меня развести ноги шире, - Вот так, хороший мальчик. Она начала дотрагиваться до меня, а не просто смотреть, мне же по-прежнему было запрещено касаться её без прямого на то указания. За ослушанием всегда следовала порка. Как маленький непослушный ребенок, я устраивался у нее на коленях, слегка приподняв зад, и унизительно ждал продолжения. Илария любила растягивать удовольствие от наказаний: вначале нежно разминала мои ягодицы и пошлепывала их, затем разогревала флоггером, нанося хаотичные удары, и только потом брала в руки любимую ротанговую трость. Палка диаметром чуть больше сантиметра резко опускалась в чувствительную зону, под ягодичной мышцей, и она ждала какое-то время, прежде чем обжечь ее вновь. В эти одновременно короткие и бесконечные промежутки, когда боль накатывала волной и сходила на нет, чтоб пронзить с новой силой, Илария оттягивала мои яички вниз и поглаживала член, заставляя его каменеть и возбужденно вздыматься. Сбруя при этом сдавливала возбужденную плоть, и тонкая грань между реальностью и желанием стиралась. ... - Ах-ха, Семь. Мне всё тяжелее держать позу, кровь шумит в голове, а уверенность, что именно это число идет после "шести" улетучивается. - Восемь. Тело бесконтрольно вздрагивает, я с трудом понимаю новый это удар, или меня догоняет боль от предыдущего. - Девять. Дрожь не прекращается, изо рта вырывается вскрик, в то время как глаза наполняет несдерживаемыми слезами. - Десять. И, неожиданно для себя, но не для нее, я открываю новую грань удовольствия. Мое сознание уносит куда-то далеко на поверхность, оно пульсирует неутолимым жаром. - Хороший мальчик, я прощаю тебя, - Илария проводит рукой по разбегающимся по коже от ударов пятнам, а я, вздрагивая, вновь похотливо ищу орудие пытки: - Ещё, - рваным выдохом. - Малыш, это сабспейс, тебе пока хватит, - по голосу я чувствую, что она улыбается, но не могу различить черт ее лица, Илария помогает мне лечь на спину, вначале трогает подбородок, затем стирает с щек дорожки слез. После чего устраивается между моих ног, аккуратно стягивая сбрую. В предоргазменном состоянии член пульсирует от прикосновения, а она, наконец, обхватывает его губами. Я толкаюсь в ее жадный горячий рот, сжимая руками простыни, и после нескольких фрикций кончаю, - Воспитанный мальчик, ты радуешь свою домину. С этого дня, с этого слова моё положение усложнилось: - Если ты хочешь, чтоб я тебя побаловала, то в следующий раз встретишь меня в прихожей, раздетый, в ТОЙ позиции, - Илария знала, что я не смогу ей отказать, мне стало необходимо чувствовать это болезненное удовольствие, сносящее всё вокруг, выключающее сознание, концентрирующее все ощущения на одном участке тела, месте его соприкосновения с ротангом. Порка перестала быть наказанием, каждую новую сессию мне требовалось ее заслужить. И я был готов угождать ей и доставлять удовольствие сколько угодно раз, если в конце она достанет мою любимую игрушку. Илария запретила мне отношения с другими клиентками, она считала, что имеет возможность полностью обеспечивать мои потребности самостоятельно. И даже взялась поправить мою успеваемость, назначая внеплановую флагелляцию за хорошие баллы на семинарах. Что же касается ее удовольствий, то особенный экстаз моя Домина получала, закрепляя своего саба в неудобной позиции, полностью сковав возможность сдвинуться, превращая меня в живой фаллос, который она сама использовала по назначению. Могла сколько угодно играться с ним, целовать и покусывать, оттягивая зубами кожицу на конце, устроившись на моем лице, пока я учился работать язычком так, как ей нравится. Могла "разминаться" в позе наездницы. А ведь мне начало казаться, что я полюбил ее, кусая полные губы в ночном свете, пока Илария насаживается на меня, и получая свои десять ударов в качестве награды. Она была совершенно особенной, с коротко остриженными черными волосами, отливавшими аметистом, тонкой шеей и искаженной, вздернутой вправо улыбкой. Левую ее скулу украшал тонкий давно зарубцевавшийся шрам, который женщина никогда не прятала, скорее даже подчеркивала дорогими украшениями, утяжелявшими надменный профиль. Что же я нашел в ней? Две красных половинки одного рта, источавшего змеиный яд, она в основном молчала, но, когда он открывался, оттуда выливались подобно помоям - саркастичные грязные слова. Илария любила бередить раны, они гноились и лопались, доставляя своему обладателю, казалось, бесконечные боль и страдание. И, когда он уже не мог больше сопротивляться, ломаясь в ее руках, моя любовница замечала: - Я лишь отпустила ему грехи и показала дорогу в рай, что узреет, лишь смиренно прошедший сквозь ад. Только в болезненном бреду, сгорая в слезах, я не видел, что ангел у божественных врат так похож на одного молодого художника. Не видел до тех пор, пока мы случайно не столкнулись вновь.

***

Несмотря на то, что Илария могла позволить себе истязать меня любовью в любое угодное для нее время, она продолжала раз в неделю наведываться в одну хорошо известную нам галерею, не оставляя попыток купить ещё и гипсовую копию. После очередного провала, превращая спальню в выставочный зал, где мне отводилась роль скульптуры среди лучей теплого лампового света, домина неспешно отпивала из бокала черногорский "Вранац" и созерцала пустоту бытия. Не знаю, что за прошлое скрывали её шрамы и красное сухое вино, но эта женщина не умела проигрывать и любой отказ вызывал гнев и неприятие. Вот и сегодня, когда Илария не получила "Белую тень", лицо её исказила уже знакомая мне ухмылка, в которой мешались жестокость и угроза, воля и терпение завоевателя при осаде крепостной стены; она буквально заявляла, что сколько бы не прошло времени, она получит своё. Но этот день отличался от других. С самого порога. У гардероба, на выходе, мы столкнулись с близнецами: Лёша, гневно зыркнув на меня, прошел мимо, неприятно зацепив плечом, Лина, неловко расшаркиваясь и невнятно извиняясь за брата, пулей проскочила следом за ним в выставочные залы. Назвать меня растерянным в эту минуту - это ничего не сказать. Отчего-то я почувствовал себя виноватым за то, что появился в галерее, да ещё и не один; словно меня поймали на измене. Это было по меньшей мере нелепо, но внутри что-то треснуло, и мне показалось, что теперь мы отдалимся навсегда, окончательно и бесповоротно, несмотря на ту надежду, что я тешил последние полгода. По всей видимости, на моём в то время наивном личике отразилась едва ли не вселенская скорбь, потому как Илария дернула меня достаточно резко за рукав, и мы вернулись к экспонатам. Не знаю, какие эмоции подтолкнули её к этому шагу - то ли встреча с юной скульпторшей, чью работу она никак не могла выкупить, то ли моё внезапно испортившееся настроение, о котором она, однако, не стала расспрашивать - но женщина подозвала к себе служителя галереи и попросила показать последние поступления раритетных предметов искусства. Иногда, потакая моим слабостям, Илария покупала новые антикварные светильники, которые заполняли углы, подоконники и, конечно, сами стены моей квартирки. Она говорила, что в отличие от тех скромных обаятельных вещиц, что я находил на блошиных рынках, её подарки наполняли моё хобби "не только щенячьей радостью, но и смыслом искусного коллекционирования". Хотя ей бы стоило разок признаться, что любила она вкладывать в них свои деньги из-за моих преданно-благодарных глаз и послушания, которое я старательно после этого демонстрировал. Сегодня её взор остановился на итальянском торшере на витой ножке, его кроваво-красный абажур из тяжелой парчи подавлял все предметы вокруг, Илария указала на светильник легким взмахом руки: - Мы возьмем его, организуйте доставку по этому адресу, - она протянула визитку со вписанным аккуратным витиеватым почерком месторасположением моей тесной хрущевки сотруднику галереи, а затем наклонилась к моему уху, - Я хочу, чтобы ты думал только обо мне. Никогда бы не подумал, что разум столь роскошной женщины может затмить ревность такого простенького и незначительного паренька, как я, к безобидной Чудачке, которая лишь раз взялась меня "вылепить". Кажется, мы со скульптурой слились для нее в единое целое, обладать которым стало для нее навязчивой идеей. По приезду домой, я склонился перед Иларией в позе, выражающей полное повиновение, догадываясь, что сегодня меня ждет бондаж с полным ограничением подвижности, и отрабатывать в алом свете нового торшера мне придется своё предательское выражение лица до полного износа. Меня ждал длинный сеанс с её тихими и колючими словами, с ноющей болью в паху, с отобранной возможностью видеть, отвечать, шевелиться. Но только Илария и не догадывалась, какие демоны разрывают её Саба изнутри и как далеки и одновременно близки они от светловолосой девчушки. Домина и представить себе не могла, что её игрушку мучают иные бесы в пути к настоящему наслаждению, подменяя в экстазе её приказы на требовательный голос парня с ангельским лицом, сейчас я не побоюсь этого слова, моего первого "хозяина" - Лёши. Она стала моим доступным Циником и пока не знала, на сколько воспитанный ею Саб эгоистичен и непокорен.

***

Однако, когда я уже смирился с тем, что мир наш с даровитым художником раскололся, как фарфоровый сервиз, вдребезги, судьба вновь решила надо мной посмеяться. На улице как раз пахло солнцем, как в день, положивший начало нашему расставанию. Вот только в этот раз ОН сидел на скамейке у входа в корпус моего факультета. Стоило мне выйти на крыльцо, Лёша поднялся и неуверенно на меня посмотрел, подавляя первый порыв - пойти навстречу. Я медленно спустился по ступеням видавшим тысячи студенческих туфель и остановился рядом с ним: - Привет. - Привет. И мы молчали. Долго. Минут десять. Когда смотришь на часы, кажется, что это лишь мгновение, но на самом деле для нас в коротком отрезке в одну шестую часа скрывалась целая вечность. - Ты знаешь, я должен... - Наверное, мне стоит... Мы заговорили одновременно, и наши оборванные фразы превратились в смех, слова здесь были не нужны, ведь мы так хотели простить друг друга и ещё больше самих себя. - Я так и не закончил портрет. Не могу писать без тебя, - Лёша опустил глаза, и мне показалось судорожно выдохнул, - Давай продолжим. - Давай, - а что я мог ещё сказать? Да мне самому это было нужно больше всего на свете, - Когда? - Завтра, - он взял короткую паузу, - Только Лины не будет. Я хочу, чтоб мы работали вдвоем. - Она не обидится на тебя? Вы же всегда вместе - Циник и Чудачка. В его взгляде заиграла неведомая мне до этого нежность, а может я и накручивал себя под наплывом эмоций, разъедавших меня всё это время: - Не в этот раз. Я ей всё объясню. Не знаю, был ли я когда-нибудь ещё настолько счастлив, как в тот день. Буду ли? Мужчина на соседней подушке заворочался и перевернулся на спину. Тяжело вдохнул. Моя голова опустилась ему на грудь, Саша сквозь сон заулыбался и обхватил меня руками, сжимая в теплое кольцо своих объятий. Его губы скользнули по макушке, но он так и не открыл глаз. Что за дурные мысли лезут в голову? Конечно, буду.

***

Появляясь в дверном проеме, облаченная в закатное солнце, Илария прищурилась и глубоко вдохнула, водя по воздуху носом: - Ты хочешь что-то скрыть от меня, мой мальчик? Я напрягся: - Нет, с чего ты взяла? - Комнату пропитал запах твоего страха, - она сделала паузу, - Так что ты хочешь мне рассказать? Мне был неприятен её тон, где-то по поверхности кожи пробежал холодок, однако, я не отвел глаз: - Нет, ничего такого, что я боялся бы сказать тебе. Обводя длинными пальцами моё лицо, Илария прочертила ногтем линию к груди, вдавливая кожу где-то на против сердца, скрытого в клетке из ребер: - Льдинки в глаз, в язык и в сердце*, маленький лжец. Напоминая мне моё место, она подтолкнула меня вниз, опуская на колени, и, склоняя перед ней голову, я коснулся рукой её щиколотки и мягко заскользил вверх, скрывая под подолом платья вначале пальцы, а затем и всего себя. Как только мои губы прижались к внутренней стороне бедра, Илария вновь заговорила: - Чем ты сегодня занимался? Мне совершенно не хотелось отвечать, и я старался концентрировать всю свою чувственность на кончике языка, но она глубоко вдохнула и повторила свой вопрос, отстраняясь от меня. - Ничем особенным, посетил пару предэкзаменационных лекций, завтра вновь начну позировать, как натурщик. Теперь пришла её очередь напрячься: - Тебе не хватает денег? - Нет. Это для души. Я просто хочу помочь друзьям. Она хмыкнула, и ее лицо исказила гримаса брезгливого недовольства: - Опять эта ненормальная парочка. Не дождавшись от меня никакого ответа, Илария обозначила своё к этому отношение: - Если узнаю, что ты флиртуешь с этой белобрысой - останешься без "пипирки", - она очертила в воздухе круг, развернулась на носочках и, подбирая с трюмо клатч, обронила сухое, - Сегодня я не в духе, в четверг готовься быть пэтом.

***

А мы вновь начали работать вместе с Лёшей. Только Я и Он. Не знаю, как уж ему удалось убедить Лину, что не навредит мне, но мы были в зале вдвоем. Изредка она всё же заглядывала к нам, но была ненавязчива: приносила фрукты, смотрела, как далеко продвинулся Циник, гладила то его, то меня по голове и уходила. Мы не спрашивали куда. Мы были заняты работой, принявшись в этот раз за образ ангела. Очень спокойно, возвышенно. Студию пронизывали лучи мягкого июньского солнца, через плечо мне был перекинут отрез нежно-голубого шелка, а мои волосы Лёша аккуратно смачивал водой каждый час и просил смотреть на него с "пониманием". Время от времени ему всё же приходилось одергивать меня: - Слишком нежно. Ты не чувствуешь. Ты гораздо глубже. Ты "знаешь", - но это было совсем не больно или обидно, как раньше. Хотя сейчас я был бы готов даже к тому, что он ударит меня, если это нужно для вдохновения. Лёша тоже изменился, если в начале нашей работы его можно было сравнить с грубой мешковиной, то теперь это скорее был бархат, обволакивающий, поглощающий. Мне стало тяжело скрывать своё восхищение и не засматриваться на него, Лёша стал за этот год в десятки раз лучше, но по-прежнему видел меня своей моделью и не изменял своей привычке творить босиком. Сколько же свободы было в нем в эти минуты, а когда в перерыв он накидывал мне на плечи плед, а сам усаживался в позу лотоса и начинал с хрустом есть яблоко, мне казалось, что я нахожусь в царстве хиппи, и предстал передо мной их лучезарный лидер. Циник шутил, совсем уже не саркастично, улыбался заразительно и очень откровенно, а потом его волосы так блестели на солнце, что я невольно прекращал слушать его, вместо этого просто любуясь. Нет, ангелом был не я. - Даня, о чем ты мечтаешь? - Лёша вывел меня из транса, - Нет-нет, не шевелись, всё отлично, я как раз поймал очень удачно тень в яремной впадине. Видимо, на моем лице отобразилось легкое недоумение, потому как он уточнил: - О чем ты мечтаешь по жизни? Мы ведь скоро закончим учиться, и что дальше? - Не знаю, мне кажется, что на философском нас хорошо обучают тому, что всё - тлен, и лучше не мечтать, - я был не готов сказать ему, что мои мысли крутятся всё где-то в облаках Эроса, а о будущем я перестал думать, как маму закрыли в психиатрической лечебнице, а с того момента, как попал на факультет искусств научился жить только настоящим, - а ты? - Тогда, раз ты ничем не занят, будешь и дальше моей Музой, я стану знаменитым художником, и твой портрет обязательно попадет в Лувр, - мои щеки заалели, и Лёша рассмеялся, - а ты всё такой же невинный и милый. Даня, прости меня за всё, что... Я перебил его: - Всё, что было в прошлом - в прошлом, нам ведь сейчас хорошо вместе работать? - Слышал бы ты себя... Нам хорошо вместе... Это звучит очень смущающе. Теперь была моя очередь смеяться: - Не узнаю тебя в гриме, кто подменил нескромного наглеца на этого приятно парня? - Признайся, тебе нравятся оба, - он подмигнул мне, и мы поняли, что дальше процесс сегодня не пойдет. Если бы кто-нибудь, да даже Лина, увидел, как Циник с легкостью бросает студию и идет со мной в парк, в кино, просто к реке - он бы просто не поверил. Мы часами могли говорить не только о живописи, но и о музыке, о литературе, наслаждаться природой. Знаете, он ведь создан был для всей этой красоты, чувствовал её тоньше, чем кто-либо другой. И только мне было дозволено видеть его без сурой выдуманной для мира маски. Но это был всё тот же Лёша, просто... мой. Просто нам было хорошо... вместе.

***

- Ты стал медленнее двигаться вперед, что-то не так? Тебе что-то мешает? - Лина рассматривала картину, слегка наклонив голову на бок. - Да нет, просто мы пока не пришли к нужному осознанию своей сущности во взгляде, - Лёша потер рукой шею, пачкаясь краской цвета беж, - как-то Даня мне видится всё больше нежным влюбленным, знаешь, как Адам... Он замолк и задумался, Лина подняла на меня глаза и начала пристально всматриваться, я даже смутился от такого её цепкого взгляда. Она немного прищурилась и протянула: - Дааа... Не хватает холодности. Данил, как там твоя женщина из галереи? Может, она так на тебя влияет? Меня передернуло, вот уж от кого подставы я не ожидал, так это от Лины. Мы с Лёшей тактично не поднимали вопроса женщин в моей жизни, и это помогало нам хранить хрупкую атмосферу доверия в студии. Да и какой там? Циник влиял на меня похлеще Иларии с плеткой и букета афродизиаков, застилал мой разум, мой взгляд пеленой, но не мог же я об этом сказать вслух. - Никак, она не имеет никакого отношения к процессу. - Ну, не знаю, Циник.. Может, ты творец не ахти, мы отлично работали в паре - Лина хохотнула и быстро собравшись покинула нас. А Лёша сел на стуле напротив и неожиданно предложил: - Давай, побольше поговорим о твоем образе, может это поможет... Что ты думаешь об ангелах? Я задумался: - Они охраняют нас, наполнены светом и улыбка... - Нет, - он перебил меня, - такой ангел не мог родиться из белой тени. Как он может, увидев столько боли, улыбаться? Он видел порок, он всё понимает. - Почему же, Лёша? Он же не человек, чтоб держать в себе обиду за причиненную боль. Ангел прощает. Он улыбается и прощает всех нас, даже если ему больно, - мне показалось, что мой голос стал в эту минуту тоньше и немного звенящим. Лёша поднялся и подошел ко мне, присаживаясь на корточки и едва не упираясь нос к носу: - Посмотри на меня так, как смотрит прощающий. Повисла долгая тишина, она была наполнена лишь дыханием и взглядами, но это было всё, что нужно: мы могли бы провести так и весь день. - Давай, попробуем завтра по-твоему, - Лёша улыбнулся, запустил руку мне в волосы и мягко провел вниз, пропуская меж пальцев кончики, - а сейчас, если тебе больше никуда не надо, можем... Я не дожидался продолжения: - Можем. Это было чудесное лето, самое счастливое в моей жизни, в нем всё стало на свои места, и оно продолжалось бы и дальше, бесконечно долго, если бы Илария не ворвалась в мою квартиру теплой августовской ночью со словами: - Собирай вещи, мы едем в Москву. Она не пыталась объяснить зачем, надолго ли, да и к чему такая спешка. Я растерялся и, потирая заспанные глаза, сказал ей, что останусь, ведь обещал Лёше - нам оставалось совсем немного доработать его полотно, мы собирались начать в этот день по-новому. Тогда она впервые ударила меня по-настоящему, желая причинить боль. Хлестко, наотмашь. Щеку саднило, и в голове мелькнула мысль, что через пару часов проявится синяк, моё лицо перестанет подходить для работы, а нам оставались одни только глаза. Я продолжал помнить об этом. Илария поставила меня на колени у кровати и зафиксировала в позиции, которой прежде мы никогда не пробовали. Что этой ночью её интересует моё анальное отверстие я понял слишком поздно, когда она смазывала его лубрикантом, а у меня во рту был кляп. Всю ночь домина растягивала меня, начиная с небольшого вибратора и постепенно переходя на другие девайсы, измотав меня в конец, она сама устроилась сзади. Тогда я узнал что такое страпон-секс. Илария не прекращала называть меня "заднеприводным", а когда наконец бросила бесноваться и вгляделась в моё лицо, отерла липкие дорожки уже высохших слёз, то ещё раз с силой ударила по нему: - Ты забыл своё место - собирай вещи, я буду трахать тебя, пока мне это не надоест. Затем лишь развязала мои руки и сняла фиксаторы, но я не мог пошевелиться до самого утра. Меня разорвали, как тряпку, и бросили на пол. Действительно, вот оно, моё место. В один день я покинул город на Неве, и уехал вместе с Иларией в Москву, навсегда оставив родной канал Грибоедова, свинцовые тучи и привычный запах плесени, вырывающийся осенью из подземки, а вместе с ними уважение к себе. Мне не хватило смелости попрощаться с друзьями, у меня не было сил взглянуть в глаза моего светлоликого художника, он никогда бы не принял меня таким. Боль меж ягодиц придавала этой душевной муке физический облик: нет, я не был мазой, просто где-то раз оступившись - превратился в слабую ничтожную шваль. В шлюху. В качестве извинения Илария подарила мне аналлок, на котором висели ключи от моей новой квартирки на окраине Москвы, в Митино: - Мой милый мальчик, я близка с одним тобой... Мой милый мальчик, я жива одним тобой... - она шептала у виска*, и это было то ли признание, то ли приговор, но я продался ей, принял свою роль жертвы до самого конца. Единственное, за что теперь можно быть благодарным этой женщине: она организовала мой перевод в МГУ, и мне всё-таки удалось получить диплом. Да только, я так им и не воспользовался..

***

В первый момент заниматься анальным сексом было больно и неприятно, даже несмотря на анестетики в смазке, более того, каждый раз это унижало меня, но и к этому я привык. А потом мне даже стало нравиться. Среди моих клиентов появились первые мужчины. Мужчины. Грубо сказано. Скорее молодые люди. Это были избалованные сыновья богатых дяденек, которым хотелось чего-то нового с сохранением своего "красивого" лица - я идеально подходил: говорил только, когда спросят, покорно раздвигал ягодицы и не распространялся о своих связях - этому меня хорошо обучила Илария. Она теперь жила в Барвихе, и у нее стало значительно меньше времени на меня. С самого нашего переезда из Петербурга её отношение ко мне начало изменяться. Нет. Первые пару недель Домина самозабвенно мне "вставляла" - грубо, по-животному, но вскоре начала становиться всё спокойнее. Когда же пришли первые холода, Илария впервые пригласила меня к себе домой, чтобы сообщить, что это наш последний раз, поэтому она будет очень нежной. Я не знал, нашла ли себе эта женщина нового саба или просто я ей наскучил, меня мало заботили такие вещи, но и правда получилось как-то слишком ванильно, настолько, что перечеркнуло всё, что было между нами до этого. Она даже не выпорола меня напоследок. Однако, покидая ее спальню, сквозь длинный коридор, увешанный репродукциями знаменитых художников, я увидел в застекленной мансарде скульптуру, и пазл сложился. Илария испытывала во мне острую необходимость лишь по одной причине: мой образ слился в ее сознании с гешефтом о желанной "белой тени", теперь же, когда она у нее в руках, во мне нет совершенно никакого смысла. И я был совершенно уверен, что это оригинал. Какое-то время после меня ещё занимали мысли о том, как Илария заполучила скульптуру, но в конце концов я сделал для себя вывод, что ребята не простили мне второго предательства и таким образом окончательно выкинули из своей жизни. Вот и мне следовало как можно глубже похоронить их в своем сердце. Да только была одна помеха, после ночи с каким-нибудь светловолосым юношей на меня наваливалась грусть и хотелось двух вещей: Лёшу и умереть. Тогда мне ничего не оставалось, кроме как пойти и истратить все оставленные моим случайным партнером деньги на новый светильник, призванный найти потерянный в кромешной тьме путь. Я уже четко осознавал, как Циник мне нужен, и насколько мы не подходим друг другу, после всей грязи, что попала ко мне в самое нутро. Все мои любовники были разными. У них были разные лица, разные повадки, разные позы, но всем им нужно было одно - унизить другого человека. И мне нравилось, как они именно "по-разному" играют в одну и ту же игру. Среди моих любимцев были вуайеристы, которые просили меня лишь раздеться и принять какую-нибудь соблазнительную по их мнению позу, чтобы потом вдоволь надрочиться, отдельные виды хотели в конце концов кончить мне на лицо или в рот. Ещё имелась одна примечательная парочка, которая предпочитала "передергивать", наблюдая за процессом: поэтому с одним из них мы занимались медленным сексом, больше похожим на релакс, пока второй возбужденно рассматривал этот акт едва ли не через театральный бинокль, а затем они менялись местами, и каждый считал необходимым прикрикнуть "шлюшка" или "сучка" и шлепнуть меня по ягодице. От женщин я окончательно отказался, и легче всего теперь было обслуживать любителей бондажа. Почти всё они делали сами, а в дополнение многие ещё и прекрасно пороли, особенно приятно мне стало после случая с "учителем", открывшим для меня флагелляцию в позе "смена пеленки", такого сабспейса я не ловил даже с Иларией. Он принудил меня лечь на спину и вытянуть вверх руки и ноги, зафиксировав их вместе мягкими кожаными браслетами, чтоб снизить мою подвижность, а затем начал наносить мерные удары тонкой розгой в самое чувственное место под ягодицей. После третьего удара мой член стоял колом, я тяжело дышал, и меня уносила на волне неизвестного по-новому старого кайфа. В то же время с откровенными садистами было тяжело, мало кто из них достиг уровня правильного доминанта, и бывало приходилось останавливать сессию, иначе бы они никогда не почувствовали грани. Молодые парни обычно скандалили, пытались мне вмазать по лицу, но их отрезвляли слова о статусе, который легко можно потерять. Редкие же клиенты за сорок, скорее смущались своему необузданному поведению. А я смотрел на них своим особым взглядом, тем в котором звучало "прощаю грех и слабость". Мне было теперь в самом деле известно, как много можно дать человеку, даже будучи вылепленным из грязи, одним только этим отпущением; и как много можно забрать из них неуемной боли и скорби, позволив себя унизить, но не осудив потом, а помиловав. Я заигрался во врачевателя душ и поплатился за это. Вместе с моей второй осенью в Москве в город приехала первая выставка одного хорошо мне знакомого циничного художника... Лёши. Держать себя в руках не было сил, (да и пытался ли я в последний год себя хоть в чем-нибудь сдерживать, будучи окруженным звенящими кошельками, расстегивающимися через ширинку?), один из моих постоянных друзей по сессиям провел меня в галерею, где должна была пройти выставка, до её открытия. Меня поразило то, как много работ Циник написал за прошедший год, все они были в темных тонах и изображали людские муки. Эту серию позиционировали, как "Пыточная палача", и мотивы ее отходили всё больше к страдающему средневековью или библейским сюжетам на новый лад. В некотором роде это был полный сюр из смешавшихся смертей, кровавых слез, адского пекла, леденящих вод и палачей, чьи лица отражали высшую степень боли раскаянья. На Лёшиных работах главным героем представал исполнитель приговора, несущий на своих плечах преступление против жизни, хоть он и прятался в тени полотен. Он наказывал тех, кто этого заслужил, но это становилось самым большим его наказанием. Что произошло с Циником за прошедшее время, я не знал, но безошибочно мог сказать - он научился изображать боль настолько естественно и остро, как никто до него. Он превзошел всех, кого я когда-либо видел в оригинале. Одно из полотен было отставлено в сторону и скрыто за белой простынёй, любопытство, желание понять Лёшу подтолкнуло меня к тому, чтоб приподнять отрез ткани, скрывающий от меня работу и я вновь увидел себя. Циник перекрасил моё одеяние из голубого в багряно-красный, но глаз так и не появилось. За моей спиной послышались шаги, я замер, но никак не мог прекратить смотреть на картину. Его голос моё сердце различило бы и из тысячи голосов: - Так и не закончил. Привет, беглец. - Привет, я не... - у меня кровь ударила в голову, нервы натянулись, как струны, а дыхание сбилось, - я не... Он не стал мучать меня поиском оправдания: - Ты можешь придти сегодня вечером? Я обернулся к нему, но замялся, не находя подходящих слов, а Лёша продолжил: - Мне хватит недолго посмотреть и закончу, за это время я стал многим лучше, ты увидишь, - и что-то такое мелькнуло в его глазах, что я не смог отказаться: - Встретишь меня у входа в семь? - Конечно. Поддавшись случайному порыву, я дернулся вперед в устремлении обнять Циника, но смутился и опустил руки, когда он внезапно вздрогнул, словно прикосновение могло стать ему неприятно: - Я буду ждать тебя в семь, не опаздывай, а пока мне нужно идти.

***

Я не мог позволить себе опоздать и был на месте за 10 минут, поеживаясь то ли от внезапного ветра, то ли от волнения. Лёша появился тоже парой минут ранее, выглядывая из-за тяжелой входной двери в одной рубашке: - Ты уже здесь? Заходи скорее. Циник подготовил рабочее место к моему приходу в одной из зал, он даже где-то раздобыл красный шелк для имитации накидки и теперь переминался с ноги на ногу на пороге. Чтобы хоть как-то разрядить атмосферу увеличивающегося волнения, я попытался пошутить, тряхнув в воздухе рукой со смартфоном: - Раздеваться под музыку? - но вышло не очень удачно, мне показалось, что Лёша только сильнее напрягся, хотя и постарался выдавить из себя смех. Продолжали молча: он поставил свет, я принял позицию и.. мы оба замерли. Не знаю сколько минут прошло, меньше получаса, Циник всё же взялся за кисть и сделал несколько мазков, потом взглянул на меня: - Мне главное увидеть, я постараюсь скорее, если ты торопишься. - Я не тороплюсь, - мне внезапно вспомнилось, что в наше последнее совместное лето быть рядом с ним было настолько хорошо, что я всегда так отвечал - "могу, не спешу, пойдем"... И сейчас было так же, несмотря на общую скованность. - Как только увижу - отпущу тебя. - И ты можешь не торопиться, - в глубине сердца открылся потаённый ящичек, в который так усиленно я прятал всё, что между нами было, и стало обидно, что Лёша с легкостью меня отпустит. А он всё смотрел мне в глаза и молчал. Нет, я понимал, что он напряженно вглядывается, выискивая необходимое настроение, и даже пытался создать его, но моё тело предательски хотело большего, чем творческая дружба. Чувствуя, что ниже пояса у меня всё поднимается, я постарался придать лицу серьезности, но тогда Лёша впервые за этот вечер сделал мне замечание: - Ангел должен быть нежнее, смиреннее, - его взгляд вновь заскользил по мне и запнулся о причину изменений в атмосфере работы, однако реакция Циника оказалась неожиданной для меня и неоднозначной, - Тебе помочь? Поднявшись с рабочего места, он направился ко мне, и каждый его шаг отдавался во мне смесью страха и предвкушения. - Покажи мне, - Лёша остановился в полуметре. Неосознанно облизывая губы, я сбросил на пол кусок ткани. Он вначале с любопытством рассматривал меня, а затем протянул руку и коснулся, вырывая из моей груди сдавленный выдох. Первые минуты казались мороком, лавандовым маревом, тайной фантазией, воплотившейся во сне, Лёша ласково гладил меня, вверх, вниз, снова вверх и вниз. И я бы растворился в нем, но словно ледяной душ, выдергивая меня из томы обратно в реальность на грани оргазма, он сжал мои яйца в кулак: - Ты ведь этого хотел, потаскуха? - впиваясь в губы укусом, не отпуская железной хватки, предо мной предстал ангел, вершащий приговор Последнего суда, - Скажи, ты этого хотел, когда бросил меня? Я почувствовал, как глаза наливаются горячими слезами и прошептал почти беззвучно: - Да, - мне кажется, что Лёша даже не услышал, он увидел слово срывающимся с губ и, разжимая пальцы, дал мне краткую паузу на вдох, что затем ударить наотмашь по лицу и толкнуть на пол. Это было грубо и грязно, а Циник всё равно казался мне ангелом, лучащимся светом, хоть и ударил, хоть и желал причинять боль каждым толчком, не сдерживаясь. Он бы порвал меня первым движением, если бы я не имел частых контактов с мужчинами до этого, но заправской шлюхе вроде меня трудно навредить хорошим членом, а Лёша был хорош. Ему удавалось касаться простаты и делать это жестко, наказывая мою задницу за её безволье по-взрослому. Меня накрыло сильнее, чем при сабспейсе, и я кончил, не пытаясь закрыться рукой, пачкая спермой и себя, и его. Животным блеском сверкнули глаза Циника, и он с силой толкнулся внутрь, на всю длину, разливаясь во мне теплом, и я сжимал его, желая одного - остаться такими навсегда. Мы целовались медленно и исступленно, так словно в последний раз в жизни. Мы целовались в последний раз в жизни. Этой ночью Лёша покончил с собой, пока я спал на полу измотанный сексом. Он оставил рядом со мной законченное полотно, своё бездыханное обескровленное тело, и теперь я знал, как звали страдающего палача с его картин. Алексей.

***

Открывая утром глаза, я думал о рассветном солнце, об отчего-то желанной нежной любви, а не привычном жестком сексе, о том, как много слов во мне накопилось, чтобы рассказать Лёше о своих чувствах. Если бы мы научились вовремя говорить друг другу правду - не было бы этих бесконечных ошибок, случайных связей, а только небольшая хрущевка, наполненная теплом и светом наших сердец. Моё сжалось от мысли о том, как много совместных минут уже потеряно из-за моей глупости. Я потянулся вперед, переворачиваясь на бок, на ощупь вспоминая, как мы засыпали, чтобы поскорее найти его лицо и разбудить поцелуем, но наткнулся на холодную руку. Бледное лицо с обескровленными губами заставило меня вскрикнуть и шире распахнуть глаза, в этот момент под пальцами я ощутил густую субстанцию, не понимая сразу, что это кровь. Он ускользал, как песок сквозь пальцы*, все те признания, вся та стая слов, что должны была вырваться из меня в это утро растворялись в воздухе, душившем меня. Пытаясь сомкнуть его запястья пальцами правой руки, трясущейся левой я набирал "112". В голове шумело, меня окутал страх того, что больше никогда не увижу его, а понимание того, что это уже произошло никак не приходило. Это была моя вина, только моя. В милиции потом сказали, что к моменту, когда скорая помощь и они приехали, я раскачивался из стороны в сторону, баюкая мертвое тело и повторяя всё то же - "Прости, это моя вина" - и им едва удалось оторвать меня от Лёши. Неделю меня продержали в психушке, где чередовались допросы сотрудников правоохранительных органов с осмотрами врачей. В конце концов им пришлось меня выпустить, списав моё поведение на шок и подтвердив версию о самоубийстве. Самым отвратительным было то, что сумасшедшим в итоге признали Лёшу: они нашли в подрамнике оставленную им записку, она была написана корявым почерком и вся заляпана кровью. "Даня, прости меня, я испачкал тебя. Я не должен был делать этого. Но посмотри, какой ты красивый. Мы закончили. Мы смогли. Твои прекрасные глаза - это всё, что было у меня. Но из-за своих грязных желаний, я потерял их навсегда. Прости меня." Мне дали её прочесть, но не отдали - оставили в участке, как улику. Следователь не задавал лишних вопросов, при поступлении в больницу меня обследовали, и они знали даже больше, чем я был бы способен им рассказать; он только поинтересовался о том, был ли это первый контакт с мужчиной у меня. Видимо, записка Лёши несколько разнилась с мнением врача, и я не стал скрывать: - Нет, можете не волноваться, в реабилитации не нуждаюсь, - он кивнул мне в ответ, на этом наши встречи и закончились. Нам всем от этого было только проще: они не будут тратить на меня время и бюджетные деньги, а я не буду выдавливать из себя враньё из недели в неделю. Но, боже, как же херово мне было в эту минуту. Почему, черт возьми, я так просто вырубился, как только кончил? Что мешало мне сразу сказать, что люблю его, что мы должны быть вместе и навсегда, что его желания совсем не грязные - они теплые, страстные, такие о которых мечтают? Что же будет дальше? Но мне был известен ответ лишь на один вопрос - "кто виноват во всем этом?": да, это я убил его. После Лёшиной трагической смерти в день открытия выставки, полотно на аукционе выставили за непомерно большую стартовую цену, и мне пришлось продать не только автомобиль, но и десяток винтажных светильников, чтобы выкупить "Рождение порока". Я должен был сжечь его. Так у моей жизни появился смысл - стереть себя - причину его смерти: продавая понемногу свою коллекцию, мне удавалось находить владельцев скульптур Алины и выкупать их, затем разбивая вдребезги. За работу, хранившуюся у Иларии, мне пришлось отдать особенно много, потому что платил я не ей, а взломщикам, которые разбили "вопль" во время кражи (а вместе с ним ещё целый ряд предметов искусства, чтоб не вызвать подозрений). Однако, самой сложной целью стала отнюдь не она: следы одной из скульптур терялись, и информатор сообщил мне, что она вернулась в галерею одновременно с продажей, содержавшейся там ранее, последней работы, аккурат в день моего отъезда из Петербурга. Развеять мои сомнения о том, что она выставлена в семейной галерее близнецов мог лишь звонок туда, на который никак не удавалось решиться. Почти месяц я мучился бессонницей. В особенно тяжелые дни мне хотелось сдохнуть, но это стало бы слишком легким отпущением моего греха - я не заслужил его, меня следовало наказать. Но и всей моей жизни будет мало для этого. Ходя по кругу от стенки к стенке, я подбирал нужные слова прежде, чем набрать номер и попросить к телефону Алину. Мне казалось, что у меня едва набрался десяток слов в мольбе о прощении, но стоило услышать мягкое "алло", бегущее по проводам, истерика накрыла меня с головой. Смешалось всё: мои мысли и чувства - я то просил меня простить, то разбить "вопль", то говорил о своей любви к Лёше и опять о вине в его смерти, то пытался объяснить своей отъезд с Иларией, а то и вовсе плакал в трубку, хрипя и захлебываясь, нахлынувшими эмоциями. Наверное, я бы не остановился, пока бы не закончились силы, но в какой-то момент Лина прервала мою тираду: - Ты должен был исчезнуть, - прозвучало холодно, даже грубо, но я не смел её винить, ведь на моих руках была кровь её брата, она имела право так со мной говорить, - Я знала, что она не отступится. Я знаю женщин, - Алина вздохнула, - Я ведь и сама женщина. Мне было нечем ей ответить и не оставалось ничего, кроме как дышать в трубку, направление её мыслей сбивало меня столку, и я ещё не пришел до конца в себя после того, как всё, что накопилось во мне, вылилось в бессвязную телефонную исповедь. Пауза затянулась, но Лина всё же очнулась от своих невысказанных воспоминаний и продолжила: - Лёша был так счастлив. Он так искренне улыбался, я не могла позволить тебе причинить ему новую боль и позвонила сама, - она снова взяла паузу, а потом, словно убеждая саму себя, произнесла, - Ты бы причинил ему боль, можешь не спорить. Даже после того, что я сделала для него - ты его всё равно убил. Сердце защемило, впервые я слышал эти слова от кого-то кроме себя, глаза обожгло; сдерживало меня от новой истерики лишь то, что Алина продолжала говорить: - Мы встретились с ней неподалеку от твоей квартиры, поздно вечером, в какой-то зачуханной забегаловке. Знаешь, - немного натянуто, с болью, она улыбнулась в трубку, я чувствовал слухом эту горькую, растягивающую губы в нитку правду, - Мы ведь выглядели тогда очень смехотворно и слишком помпезно для того заведения. Илария хищно ухмылялась. Она с порога заявила, что знает - я отдам ей скульптуру сама. Но ведь я на другое и не рассчитывала. Мне нужно было, чтоб она забрала её, тебя, всё, что угодно, только оставила мне Лёшу. Мне. Я ведь ходила к психологу, он сказал, что это нормально, что в этом нет ничего страшного. Мы ведь с самого детства вместе, и неудивительно, что когда появился кто-то третий, в моей душе заклокотала ревность. По телефонным проводам побежали новые слёзы - слёзы Лины, она несколько раз всхлипнула: - Я радовалась, что она наконец-то с тобой уехала. Но потом началось это. И я жалела, как никогда, что вынудила её сбежать в другой город, и обещала себе, что всё исправлю. И эта его битва за тебя переросла в мою битву за него. До меня наконец-то начало доходить, что произошло, картинка стала четкой, как никогда - и скульптура, и гнев Иларии, и это её грязное выражение "заднеприводный" - никогда до этого я не мог подумать о том, кто на самом деле предал меня. - Лёша сошёл с ума, он думал только о тебе, рисовал, всё готовился к вашей встрече. Он верил, что ты вернешься. Ему было наплевать, что происходит вокруг, наплевать на меня. И мне было больно, я умоляла его прекратить, но он выставлял меня из студии и рисовал в одиночестве. Иногда запирался на несколько дней и никому не открывал. А потом, потом, - она несколько раз выдохнула, чтобы хоть немного успокоиться, - Потом ему сказали, что у него улучшилась техника, он вышел на новый уровень, и из этого может получиться первоклассная выставка. Выставка, которая объедет всё Россию. Лёша загорелся этой идеей, начал нормально питаться, общаться с людьми, улыбаться. Она замолчала, обдумывая свои следующие слова: - Я думала, что искусство вернуло его к жизни, и снова очень ошибалась. Он больше не был Циником, Лёша видел в этой идее лишь призрачную возможность увидеть тебя. Он, как душевнобольной, верил, что ты услышишь этот его крик, поймешь, что он жаждет встречи, - неожиданно Лина рассмеялась, и смех у нее был нездоровый, безумный, - И ты его услышал! И убил его! Ты убил всех! Но не волнуйся, - её голос посерьезнел, - Я бы убила тебя, но я разобью её. Я обещаю, - она повесила трубку, оставив меня наедине с шоком. Мне шел двадцать третий год, а Лёше могло исполниться двадцать пять. Следующие десять лет моей жизни смешались в одну затянувшуюся бессонную ночь. Дни шли один за другим. Я распродал всё числящееся на мне имущество, все подарки, сохранил только остатки коллекции светильников и торшеров, да квартиру на окраине города, в которой раньше мог беззаботно трахаться с кем попало, а теперь прятался от прошлого. Вот только, как бы много лампочек не горело, ни одна из них не могла вывести меня из беспробудной темноты. Когда всё это произошло со мной - я очутился в борделе для мужчин.

***

спустя 10 лет Обширный опыт и послушание сделали меня одной из лучших проституток, можно сказать, что я был отлично выдрессирован для ВИПов, чтобы работать там, где это делают осознанно и по собственному желанию. Человек, содержавший наш клуб никого не принуждал к тому, чтоб торговать своим телом, он и сам иногда обслуживал клиентов. Часть из нас танцевала у пилона или в приват-комнатах, но большинство занималось тем, что развлекало посетителей разговором, который в большинстве случаев заканчивался сексом или хотя бы минетом. Несмотря на то, что организованы мы были по формату хост-клуба, только за болтовню с приятным юношей в нашей стране не платят. Я работал почти каждый день, уходя на выходные только, если начинал выглядеть измождённым и, соответственно, прекращал пользоваться спросом. Больше секс не был для меня развлечением или способом зарабатывать деньги, в них я не нуждался. Мои доходы в большинстве своем уходили в благотворительную организацию, помогающую развивать талантливых в искусстве детей из неблагополучных семей. Для себя я лишь вновь покупал винтажные светильники, когда становилось невмоготу и, казалось, что сломаюсь, сдамся, наложу на себя руки, не искуплю вины, не вынесу наказания и не спасу той души, что должен. Мне пришло смирение. Я принял свою судьбу и знал, что чем больше мужчин после разговора со мной, после близости, в которой отдамся до самого конца, сможет принять себя, простить себе желание любить и обладать, тем выше вероятность того, что и ОН, мой пылкий художник, простит себя в новой жизни, после смерти и перерождения. Я верил, что его душа обязательно вернется, ведь он не был ни в чем виноват, чтоб уйти навсегда. У меня не было постоянных клиентов, они всегда приходили лишь единожды, надтреснутые, готовые разбиться с минуты на минуту, и мы находили друг друга. Вот и этот молодой мужчина появился поздно вечером, когда мы с коллегами уже выпили по бокалу и хозяин планировал скинуть цену за своих "сладеньких пьянчужек". Совершенно потерянный. Что он искал? Лекарство. От раздирающей изнутри невыносимой боли. От ярости пылающей в жилах. От непостижимого одиночества. От горького поражения. В нем было всё, и он, казалось, настроился или разом спастись от всех напастей, или умереть от их избытка. Я прочитал это по взгляду, так некстати напомнившему мне Лёшу в ночь перед смертью, и больше всего мне хотелось спасти хотя бы его. - ..плачу на руки втрое больше твоей цены, но будет больно... - Так нужно. Поедемте, - я вежливо подтвердил своё согласие, оставаясь решительным в желании помочь ему: физическая боль - не повод к отступлению. Как только мы тронулись, он дал мне новое имя, а за порогом квартиры, с силой приложив вначале к стене, а затем к кухонному столу, грубо нанизал на член, шепча его. С остервенением. Не знаю, значил ли для него парень по имени Назар то же самое, что я для Лёши, но больше всего в эту минуту он хотел наказать его за невнимательность, за безответную привязанность, за холод в жилах. Мой клиент намеренно доставлял мне боль, кусал, рвал меня до кровоподтеков, и, видимо, вырвавшийся из него зверь затрахал бы меня до смерти. И я был согласен. Это могло стать идеальным искуплением моего греха, ведь уже никакая пытка не притупляла чувства вины, ничто не способно было смыть с меня крови талантливого влюбленного юноши, сломленного в одну ночь, ее следы проступали даже сквозь бордельную грязь. Я бы сам умолял его прикончить меня в конце концов... Но этого не произошло. В дверном проеме проявился совсем ещё мальчишка с испуганными удивленными глазами, медленно наливавшимися гневом от осознания ситуации. На вид ему было не больше двадцати, он экспрессивно запустил чем-то небольшим в моего клиента, и тот под тираду ругательств сбежал из квартиры, оставив нас вдвоем. За себя я не волновался, юноша хоть и злился, выглядел дружелюбным, приятным и открытым подростком. О нем тоже можно было не беспокоиться, даже несмотря на всю неловкость возникшей ситуации, на уровне интуиции ощущалось, что он будет счастливым и перешагнет через жизненные неурядицы. Страшно мне было лишь за одного человека, я не хотел озвучивать своих опасений, но сожаление под давлением волнения и жалостливых глаз мальчишки само собой сорвалось с губ: - ..Ему нужно было помочь. И я пытался, но не вышло… Мне жаль, - на меня навалилась слабость от этого внезапного провала, от моего бессилия, и я был рад, что юноша дал мне возможность принять ванну и немного отлежаться. Сам он нервничал, из угла в угол ходил по квартире, то и дело открывая-закрывая ящики в тумбочках и шкафах; было несложно догадаться, что парень собирает вещи. Его предали этой ночью изменой, его унизили тем, что притащили в дом шлюху и дали ей имя его брата, наступив на его гордость, на его сердце, на чувства и придавив посильнее. Я видел, как парня выбил из колеи мой ответ на такой простой вопрос, как: - Как тебя зовут? - Сегодня ночью меня зовут Назар, - мне очень часто давали чужие имена, и я свыкся с этим, желание покупателя - часть моей работы, да и оказывать услуги под псевдонимом безопаснее для нашего клуба. Чаще всего я назывался Михаэлем, у клиентов это вызывало ассоциации с немецким порно, а у меня была своя правда, ведь ангела, носившего это имя, создали первым - быть может, тоже из порока и любви? Имя. Вроде всего лишь слово, мелочь, но как много от него зависит: одно - открыло мальчику глаза на его возлюбленного, другое - не дает мне забывать о сути жизни, о грехе и искуплении. Но когда юноша повторил свой вопрос: - Моего брата зовут Назар, а как твоё настоящее имя? Я постарался улыбнуться ему, как можно ласковее, так, как если бы был его братом в самом деле, и не стал скрывать правды - хватит в этой ночи лжи для одного парня: - Обычно, это совершенно неважно,- пауза, я заглянул поглубже внутрь себя, в поиске того самого -"настоящего". Конечно, оно всегда у меня было. Моё имя, - Даня. - Ты очень хороший человек, Даня, пожалуйста, береги себя, - как же он ошибался, как многого ещё не способен был разглядеть, но я обещал себе, что стану хоть немного лучше, ведь должен же спасти моего незадачливого, потрепанного жизнью клиента. Уходя утром после неожиданного и такого уютного, приятного, домашнего завтрака, спешно, чтоб не показать забытых, совсем детских слез, я знал одно - уже завтра вернусь сюда, чтоб сберечь не себя, а того, кто действительно в этом нуждается.

***

Вечером того же дня я заехал к хозяину нашего клуба и объяснил ему, что не появлюсь около недели, может немного больше. Он смерил меня глубокомысленным взглядом, оправил свой шейный платок, скрывавший следы от игр, перешедших грани разумности, и похлопал меня по плечу: - Я надеюсь, что это поможет тебе, мой мальчик, - он тяжело выдохнул, - но если ты так и не научишься жить, мы останемся твоим домом. - Не горюйте обо мне, Хозяин, и не жалейте. Я заслужил это. Он улыбнулся одними только глазами и потрепал мои волосы: - Никак не привыкну к тому, что тебе давно перевалило за тридцать. Всё такой же молоденький и красивый, как коллекционная кукла, принц с фарфоровым личиком, - я невольно поморщился, а хозяин добродушно хохотнул, - сколько бы лет не прошло, это не исчезнет из твоей памяти. - А вы не прекратите меня дразнить, - закатить глаза с пренебрежением денди у меня не получилось, я слишком хорошо относился к этому взрослому мужчине, давшему приют моей молодой раненой душе, мечущейся в непонимании себя, как крыса на корабле. Он знал всё, мою историю от начала и до конца, видел каждый шрам и принимал меня тогда, когда я сам не мог себя принять. Наверное, я даже любил его, как сын любит отца, и его одобрение было для меня гораздо большим, чем просто похвалой более сильного человека. Приблизив меня к себе, он легко коснулся губами моего лба и совсем тихо что-то произнес, не разобрав слов, я переспросил, но Хозяин, прикрыл глаза ресницами, отстраняясь от меня: - Тебе это знать не обязательно.

***

Бабье лето пролетело совершенно незаметно, и на улице уже подмораживало после восьми. Скрытый сумерками, я устроился на невысокой металлической оградке у подъезда, и, кутая шею воротом кашемирового пальто, ждал моего особого клиента, поглядывая на двор сквозь длинную челку. Знакомый черный Audi появился приблизительно через полтора часа, его владелец неторопливо вышел из автомобиля, поставил на сигнализацию и двинулся ко входу на автопилоте. Он смотрел невидящим взглядом, погруженный в свои мысли, и не заметил бы меня, если бы я его не окликнул: - Стойте, господин, кажется, Вы что-то обронили. - А? Что? - он обернулся, хмуря брови, и наши взгляды встретились. Мужчина узнал меня, я понял это по тому, как он с силой сжал в руке ключи, - Что? - Говорю, кажется, Вы обронили свою честь, поднять с земли не хотите? Он оправдал мои ожидания, стремительнее сапсана подлетел ко мне и с силой толкнул к стене дома: - Что ты здесь делаешь? - Пришел помочь, - я смотрел на него прямо и открыто, мне хотелось, чтоб он поверил мне как можно скорее, и мы опустили стадию ненужных препирательств. - У тебя проблемы с головой. Ты что не видел, что я делаю с такими, как ты? Как я это делаю? - и опять этот знакомый блеск, он злится, но не на меня, на себя. - Бывало и больнее, - я наиграно размял шею и провел руками от поясницы к бедрам, - но если бы сегодня меня хорошенько подготовили язычком, не отказался бы повторить. Гнев хлестал из него через край, я расшатал сосуд с вулканической лавой. Он схватил меня рукой за подбородок, сжимая пальцами губы, это был тот самый прекрасный и хорошо известный мне случай, когда человек хочет причинить боль, но внутренние барьеры ему не позволяют, а я мог сорвать их и принять его. Мне с трудом удалось повести головой, высвобождаясь, чтобы повторить своё предложение: - Давай же, соглашайся, прими мою помощь. Я покажу тебе настоящую боль и настоящий секс, и ты узнаешь о себе всю правду. Совершенно бесплатно. - Зачем тебе это? Кто ты такой? - он всё же растерялся и отпрянул от меня. Но ведь это была игра ва-банк, и мне нельзя было его упустить, кто знает, что он натворил бы в следующий раз, слишком глубоко нырнув в свои мысли. На уровне инстинкта я подался вслед за ним, впиваясь в его рот губами, прижимаясь телом, пока он не ответил, прикусывая до крови. - Я - шлюха-фея, можешь дать мне любое имя, только, давай, поднимемся к тебе. Холодает, - поежившись, я взял его за руку и потянул к двери. У меня никогда ещё не было клиента с таким милым, озадаченным и беспомощным лицом, боже, как же сильно я хотел его в это минуту и был готов всё сделать сам, но он сопротивлялся: - Парень, я сломаю тебя, испорчу, смешаю с грязью, остановись... - Испачкать меня сильнее уже невозможно, но если ты хочешь об этом поговорить, то вначале докажи, что ты умеешь делать по-настоящему больно, а не весь этот детский лепет, что был в прошлый раз, - и я показал ему то лицо, которое в моем исполнении так любил Хозяин: маленькую высокомерную тварь, с блестящими льдинками в глазах, куклу от которой развиваются гленофобия и педиофилия одновременно, её хотят и трахнуть, и убить, лишь бы не бояться нарастающего внутри возбуждения. - Я заставлю тебя плакать, - он не мог себе представить, как узки мне стали брюки от его слов. В квартиру мы ввалились с шумом, стягивая друг с друга верхнюю одежду, она падала на пол, вслед за ней летела обувь и рубашки. Хозяин квартиры подталкивал меня в сторону спальни, вначале специально, а теперь весьма правдоподобно кусаясь, разминая сильными руками мои ягодицы. После нашей прошлой встречи отсутствие нижнего белья друг на друге никого не удивило, но распускать руки в этот раз он, видимо, не собирался - придется ему ещё показать класс в подавлении, если разведет "ваниль" в постели. Однако, мы бы просто не встретились, если бы этот парень был так прост: он уложил меня на живот, вытягивая мои руки вперед и вдавливая плечи, а затем дернул зад вверх. Подчиниться ему было легко, я призывно раздвинул ноги шире, но услышал над ухом приказной шепот: - Ещё выше и ещё шире, ты должен постараться, если хочешь, чтоб было хорошо, - от его слов мурашки предвкушения побежали по коже, и я вытянулся в струну, открываясь для него по максимуму. Его палец несколько раз надавил на анальное отверстие, пробиваясь внутрь тягучим ноющим воспоминанием, а затем теплый влажный язык скользнул в меня. Это было не просто умело, я уже и забыл, когда мне не позволяли двигаться и заставляли держать жесткую позу без применения фиксаторов, если хоть самую малость мой зад подавался ему навстречу, он шлепал меня ладонью по внутренней стороне бедра. Если бы не опыт, я бы взорвался сразу, но мне хватало выдержки не кончить даже, когда почувствовал внутри себя член. Хватало, пока он после нескольких рывков не вошел в меня на всю длину, накрывая волной экстаза, я ответил ему туго сжавшимся кольцом мышц, и он, ощущая себя победителем, кончил следом. Мы оба перевернулись на спину и лежали, тяжело дыша, смотря вверх. - Я не хочу придумывать тебе имя, сделай это сам, - это было ни чем иным, как приглашением к продолжению. Я поднялся на локтях и посмотрел на него, разделяя их тесный контакт с потолком: - Тогда представься первым, потому что я хочу назвать тебе своё настоящее имя. Он криво усмехнулся и потер переносицу: - Неужели ты не слышал его в том позавчерашнем потоке из "козел-Саша-сука-сволочь-урод"? - Нет, Даню тогда накрыло оргазмом, хотя определенно не таким мощным, как сегодня. Так что, Саша, растешь в моих глазах, может из тебя и получится альфа-самец. Он расслабленно и искренне рассмеялся, хлопнул меня по ягодице и, облизывая губы, предложил: - Пойдем в душ... Даня.

***

В позиции "качели" мы медленно двигались под струями воды, удобно устроившись в пустой ванне, отдыхая от горячей битвы, произошедшей в постели. Я не совру, если скажу, что в этот момент нам было хорошо вместе, мне с ним, а ему во мне. Это был "уютный", неспешный, домашний секс; а когда Саша потянул меня на себя, превращая в полноценного наездника и тут же смещая себе на грудь, мне стало немного... страшно? Немного не по себе от такой внезапной для меня теплой ласки. Он ощутил мой испуг кожей и скользнул губами к шее, посасывая и прикусывая кожу, поднимаясь всё выше, пока не произнес в самое ухо: - Расскажи мне о себе. Чего ты боишься? - голос у него звучал сипло, и я поплыл, теряя ощущение пространства и границы между мелкой оранжевой плиткой на стенах. - Смерти, - почувствовал, как улыбнулся, оттягивая мне губами мочку уха: - Все боятся умереть, Даня. - Я боюсь кого-нибудь ненароком убить. Саша убрал с моего лица влажные волосы назад, открывая глаза и лоб, он продолжал мерно двигаться внутри: - Не бойся, ты на это не способен. - Способен. Я уже, - горечь проступающая наружу пыталась исказить моё лицо, и я спрятал его в изгибе Сашиной шеи, целуя нежную кожу, скрывающую кровь бегущую по артериям. - Расскажешь мне? Об этом совсем не хотелось говорить, во всяком случае в тот момент, и я промолчал, предпочитая прижаться к нему плотнее, учащая ритм, пока мы не кончили. - Ты придешь завтра? - Приду, - мне эта однословность очень напомнила события давно прошедших лет, и я тряхнул челкой, возвращая её на прежнее место, сбивая с себя морок.

***

В нашу третью встречу Саша ждал дома при полном параде; этот ненормальный пытался ухаживать за мной, как за обычным парнем, вроде того, что жил с ним до этого. Но мне понравилось - это было у меня впервые в жизни: так "по-обычному". Он раскупорил бутылку белого сухого вина, на столе были выставлены морепродукты - мидии, креветки, осьминог и мясо кальмара - и обстановка с легким полумраком буквально кричала о том, что сегодня нам некуда торопиться. Я поймал себя на мысли, что очень хотел бы принести в его кухню какой-нибудь старый светильник, который бы давал мягкий желтый отсвет на окружающий его интерьер, на лица людей, на их влажные от еды и питья губы. Что-то подсказывало мне, что мы оба давно ни с кем не знакомились в том смысле, чтоб действительно попытаться узнать человека, а свет сгладил бы атмосферу. - Я слышал, что в вашем клубе работают высокоинтеллектуальные любители секса, - Саша пригубил вино, я понимал к чему он клонит, и мне казалось это нормальным, интересоваться моей работой. Ради шутки я поправил его раньше, чем он успел завершить свой вопрос: - Профессионалы. Профессионалы, а не любители, - и продолжил не спеша потреблять ещё горячих мидий. Он хохотнул, но всё же закончил свой вопрос: - Почему вы этим занимаетесь, а не найдете какую-то более легальную умственную работу? Мне было несложно сформулировать ответ, но получалось очень обширно, потому что в самом деле множество факторов накладывало отпечаток на жизнь каждого из нас. - Понимаешь, Саша, уже "вляпавшись" в секс-индустрию из нее не так просто уйти, и это не потому, что тебя принуждают ей заниматься, нет, мы - не дешевые проститутки-рабы в том виде, о котором многие наслышаны. Хотя если рассматривать каждое из слов в отдельности, - я взял паузу, чтоб облачить свои мысли в удобоваримую форму, - По сути с душой мы уже продешевили, позволяя себе продаваться за деньги; и, да, мы проститутки, тут как бы слов из песни не выкинешь. А рабы? Мы рабы своих желаний, а иногда ещё и "сессионные рабы" - сабы. Мы изначально, может, просто хотим секса, потом считаем что этим легко заработать, а в конце концов уже больше ничем и не можем заниматься. Трудно переквалифицироваться, когда ты много лет в профессии, даже если у тебя есть диплом о высшем образовании. Он внимательно наблюдал за мной: - И сколько ты уже этим занимаешься? - Десять лет в том формате, который ты видишь сейчас, а так перед этим ещё почти три года, - он открыл было рот, но я не дал ему вставить слова, - отвечаю на опережение, мне уже 33, просто хорошо сохранился. Саша и правда удивился, но его это развеселило, осушая бокал, он прокомментировал нашу первую встречу: - Чтоб я знал, что снимаю такого миловидного старикашку, - он смеялся, но потом вдруг посерьезнел, - возраст Христа выходит, переломный год у любого мужчины. - Просто так совпало. - А что были за первые три года? Я прикрыл глаза, вспоминая самое начало: - В студенческую бытность мне были очень нужны деньги, и начиналось всё с работы натурщиком в моем родном городе, в Петербурге, а потом к этому добавились услуги интимного характера для богатеек, которым нравились сделанные по мне работы. И понеслось: женщины, мужчины, Москва. И контингент клиентов - это второй фактор из-за которого мы застреваем в профессии. Ни одному из них не нужно, чтоб в один прекрасный день всплыло наружу грязное белье, поэтому лучше если мы будем заниматься при них тем, чем занимаемся. Тебе, наверное, сейчас интересно почему я не при ком-то? Думаешь, скорее всего, что из-за возраста. Ухмыльнувшись, Саша прищурился и повел бровями: - Да. А почему же? - он не скрывал своей заинтересованности, и я старался думать, что она проявляется не только от того, что ему попался говорливый работник борделя. Он мне импонировал. - Просто однажды я замарался, попал в полицию, тогда ещё милицию, и после этого стал не самым подходящим "знакомым". Взгляд моего собеседника похолодел, я бы даже сказал, стал колючим: - Наркотики? - Нет, этой дрянью я не травлюсь, - он выдохнул и вновь расслабился: - Когда я только готовился стать юристом, то мы практиковались в социальной консультации, насмотрелся на деградацию, до сих пор мысли не выношу даже о наркоманах. Я невольно усмехнулся: - Лучше бы это были наркотики, - Саша недоуменно посмотрел на меня, но ничего не сказал, ожидая продолжения, - Парень, который был со мной, перерезал себе вены. После секса. Я сам вызвал ментов, когда проснулся, и им не очень понравилось найти голого юношу, пребывающего в состоянии тихой истерики, в картинной галерее в крови уже мертвого одаренного художника, - я не стал вдаваться в подробности того, как много значил для меня этот художник. Значит. Пусть прошлое остается прошлым, Саше не стоит о нем знать. В кухне повисла тишина. Каждый из нас думал о своем, покачивая в руке бокал с вином. Саша заговорил первым: - Припоминаю, писали что-то про парня, который приехал с выставкой и, закончив последнее полотно, покончил с собой. Оно ещё ушло с молотка за огромные деньги. Я тогда был только на первом курсе, но не помню, чтоб где-то упоминалось, что он был не один. - Это было никому не выгодно. К тому же, ты сам заметил, картина очень выросла в цене. Но, из чистого любопытства, даже не догадываясь как метко попал в мою болевую точку, Саша задал самый ужасный из возможных вопрос: - А что было на этом полотне? - Я. Мне казалось, что вполне логичным будет, если повиснет тишина и на этом наше общение закончится, но Саша даже не сделал паузы: - Так ты считаешь, что его "ненароком убил"? - процитировал он меня, - Нет, ты не прав, он сам не справился со своей слабостью, он сам виноват. - Он - художник, он творческий, он не может быть виноват. К Сашиному лицу прилила кровь, и мужчина вмиг сделался более эмоциональным, с "раскуроченным" нутром, что ли: - То есть ты оправдываешь его из-за этого? Нет! Он виноват. Ты себе не представляешь даже как, и хорошо, что он убил тогда себя, а не тебя, - Саша всё больше распалялся, - И даже не думай спорить, я точно знаю. Я такой же. Я тоже не справился со своей слабостью. Только я хуже, - он немного притормозил и выдохнул, собираясь с духом, - Я изнасиловал парня. Но я - юрист, меня ты творческим не назовешь. Саша ещё раз выдохнул и успокоился, и выражение лица его выражало в купе и ненависть к себе, и омерзение, и жалость: - Его звали Назар. Знакомое имя? Мне не хотелось отвечать, имя это в один момент стало мне неприятно, но не потому, что я поменял своё отношение к Саше, а из-за того, что этот парень так много для него значит. Хотя не мне его упрекать, ведь не он десяток лет таскает за собой камень, который быть может уже и не его вовсе. Я никогда не отказывался от чувства вины, более того, даже взращивал его внутри себя, но сегодня, мне впервые захотелось оставить прошлое в прошлом, ради молодого мужчины сидящего напротив меня, который считает себя хуже только из-за того, что его никто не научил правильно говорить о любви. Я поднялся из-за стола, подходя к нему и опускаясь у его ног на колени, заглядывая в глаза снизу вверх: - Ты больше не будешь слабым. - Ты не можешь этого знать, ты и меня-то толком не знаешь, - мне вспомнился с остервенением вбивающийся в моё тело Лёша, затем взвинченный в нашу первую ночь Саша, и я не мог не сказать ему: - Я знаю тебя гораздо лучше, чем ты можешь себе представить, и скоро ты это почувствуешь. Обещаю, - поднимаясь с пола, я потянул его за руку в сторону спальни. Оголяясь внешне и внутренне, мы открываемся друг другу, мы понимаем друг друга, мы лечим раны, оставленные в нас.

***

Вечера проходили быстрее минут, ночи казались мне короче часа, я и не заметил, как прошла моя первая неделя, наполненная им. Впервые за долгое время я начал к кому-то привязываться. Мне хотелось делиться с ним всем тем, чем я мог, отдавать всё, что у меня есть, только бы он начинал заполнять в себе бреши. В один из вечеров Саша вернулся с работы не в духе и, когда увидел меня на пороге своей квартиры, сразу попросил уйти, и это был мой первый шанс показать ему, что даже когда тебе плохо - это может быть хорошо. - Тогда я тем более должен остаться, тебе стоит выпустить пар, и есть отличный способ. - Если тебя так тянет трахаться, может, вернешься к работе? "О, большой мальчик злится совсем, как маленькая девочка" подумалось мне. - Обязательно вернусь, но у меня ещё пара дней отпуска осталась, не хочу терять без дела, - огибая его, я вошел в квартиру и, скинув пальто и ботинки, устроился на диване, - иди сюда, - поманил его пальцем к себе, - мы поговорим о злобе, и я не буду приставать к тебе, пока ты сам этого не захочешь. Саша сел на диван, скрестив руки и недовольно вперив в меня взгляд: - Психологом заделался? - Нет ничего плохого в том, что ты злишься до тех пор, пока это не приносит вреда другому человеку. Нет ничего плохого в том, чтоб желать сделать кому-то больно, пока ты не путаешь желание с насилием. Плохо отказывать себе в разрядке и держать это внутри. Знаешь, в БДСМ-практике, всё объясняется очень просто, тремя словами: разумность, добровольность, безопасность. До тех пор, пока ты способен держать свою злобу в узде - ты можешь подчинять, доминировать, делать больно и даже получать от этого удовольствие. Почему бы нам не попробовать? С Саши спали оковы недовольства, он чуть подвинулся, усаживаясь удобнее и закидывая руки на спинку дивана: - Так ты правда мазохист? - Я говорил об этом раньше, это не тема для вранья. - То есть ты хочешь, чтоб я тебя ударил? - Не совсем так, я хочу, чтоб ты меня выпорол, но тебе пока рано. Этому ещё нужно будет научиться, - я сделал паузу, чтоб у Саши было время осмыслить мои слова, - а пока я предлагаю тебе, направить накопившуюся злобу в другое русло, но теми методами, с которыми ты знаком, которые проще. Хотя даже если ты меня ударишь - это не самое ужасное. Он с сомнением посмотрел на меня: - А что же самое? Я закусил губу и сказал, как можно мягче: - Как бы ты не злился на себя - не умирай. В этот момент он закатил глаза, хмыкнул, протяжно выдохнул, а потом изрек: - Да не злюсь я! Просто меня бесит, - и снова вздохнул, это было, как бы правильнее сказать, очень мило, совсем не то, что я от него ожидал: - Так что же случилось? - Парень, которого ты видел у меня, теперь живет у моего "друга по сексуальным утехам" так сказать. И я их не знакомил! - Не понимаю, что тебя может так раздражать, после того, как ты сам к нему отнесся. Саша закрыл руками лицо, потирая сверху вниз: - Я сам не знаю. Просто одно дело я с ним по-свински поступал, другое дело, если кто-то другой. Он - хороший наивный мальчик, и я не такой уж и козел, как кажется на первый взгляд. Может быть, ещё немного ревную. - Саша, а зачем ты так поступил с ним? Я ведь понимаю, что ты не просто так тогда приволок меня сюда, - этот вопрос мучил меня в первого дня, но с тех пор, как он рассказал о том, что изнасиловал Назара, я не хотел его поднимать. - Понимаешь, я обещал его брату, что отпущу его, а ведь Тимур был в меня влюблен. Как если не так, я мог заставить его разочароваться во мне раз и навсегда? - его слова вызвали у меня улыбку: - Боже, ну, что за дурак? Тебя никогда не учили говорить о том, что чувствуешь? О своих проблемах? На что тебе язык? Саша посмотрел на меня, но взгляд его изменился, он начинал наливаться знакомой мне страстью: - Слушай, ты чего такой дерзкий сегодня? Кажется, пора научить меня тебя пороть. - Так, я как-то и не против, - в этот вечер мы начали с малого, с легких шлепков, но он обещал стать хорошим учеником. Сейчас я с удовольствием вспоминаю тот разговор, он заставил меня посмотреть на ситуацию под другим углом: "А что если совсем и не нужно никого спасать? Что если всё это ошибка, и я просто тешу своё самолюбие?" - он вынудил меня задуматься над тем, что для меня значит Саша в отрыве от Лёши. И то, что я почувствовал ужаснуло и напугало - он мне нравился. Да, я тогда даже пропал на два дня, вернулся к работе в клубе. Но на второй день мой новоявленный любовник объявился у нас на пороге, чтобы сообщить мне то, что ему хватило одного дня на муки в догадках о том, где я шляюсь, и пришло время взрослой порки. С того дня у него в телефонных контактах забиты номера всех моих знакомых, на случай если я решу вернуться к работе, ведь он поставил мне на нее "запрет". Первый запрет в моей жизни, которому я оказался рад, который вернул мне настоящую свободу. Свободу быть собой. И сейчас, когда Саша крепко сжимает меня в своих руках, я чувствую жар, и мне хочется, чтоб это никогда не прекращалось, чтоб он по утрам, как обычно ворчал и не догадывался, кто из нас первым открывает свои объятья. А потом ещё критиковал старый желтый светильник, который я принес к нему в день переезда: - Он такой несуразный, совсем как и ты. Потому что в этих словах больше тепла, чем во всей моей прошлой жизни, жизни до Саши. Но ведь прошлое в прошлом.

***

Мы с Сашей прожили около месяца вместе к тому моменту, когда поздней ночью в дверь квартиры, которую я про себя начал называть "нашей" позвонил Тим, юноша, который помог мне прийти в себя после первой встречи с его уже бывшим парнем. Владелец квартиры определенно растерялся, когда увидел его на пороге, но я аккуратно коснулся пальцами Сашиного плеча и попросил вернуться в постель: - Тебе скоро вставать. А нам с Тимуром нужно спокойно поговорить, - за мной был должок, и, судя по выражению его лица, сейчас было самое время его вернуть, - где чашки ты знаешь, выбирай, какую захочешь сам, я пока включу чайник. Тим несомненно был удивлен моим присутствием в жизни Саши, не меньше чем тот его визитом. Неловкость этого момента умиляла меня, и я наблюдал сквозь челку и ресницы за растерянным юношей, он же смотрел на меня во все глаза, совсем по-ребячески, в этом было что-то приятно-свежее, молодое, когда допускать ошибки - правильно, когда каждый поступок - это урок, который следует усвоить на всю жизнь. Глядя на него, я словно сам оказался в том прекрасном времени, когда мы торопимся жить. Чудесное время неведения. Вспоминая то, как он только что просил на пороге Сашу переспать с ним вместо приветствия, я невольно улыбнулся этой юношеской порывистости и разлил по кружкам особенно любимый мной нежный белый чай: - Нередко случается так, что счастье приходится ждать. Иногда долгие годы. Не стоит надеяться на то, что оно свалится на тебя по первому требованию. Настолько везет единицам, - и делая глоток присмотрелся к нему, - тебе некуда торопиться. Он отпил из своей кружки, обнимая её ладонями, и прикрыл глаза: - А тебе известно, что такое счастье? - Да, - перед глазами всплыл образ мужчины, спрятанного под толщей одеяла. - И долго ты его ждал? - Мог бы и дольше, - сколько я его знаю? Месяц? Два? Всю жизнь. Я бы ждал всю жизнь, но для встречи нам потребовался один день, одно мгновенье. Тимур был расстроен, он, кажется, сейчас и вовсе не верил в то, что существуют истории с хорошим концом: - А с чего ты взял, что это счастье? Разве это не просто эйфория влюбленности? Розовые очки, которые могут разбиться со дня на день? У меня не было никакого желания вспоминать всё то дерьмо, что выпало на мою долю, а уж тем более посвящать в него ребенка: - Мне было с чем сравнить. Однако, он не унимался: - Ты так уверенно говоришь об этом. Тебе ведь не намного больше лет, чем мне. Я невольно ухмыльнулся, готовясь ловить его удивленный взгляд: - Смотря как на это посмотреть, мне уже перевалило за тридцать, из-за худобы и миловидности, мне часто дают не больше двадцати двух-трех. Такие проститутки стоят дороже. От этой невинной фразы мой собеседник поморщился, но я поспешил его успокоить, ведь нет ничего страшного в том, чтоб называть вещи своими именами: - Ничего. Меня давно не трогает такая правда. Да и ты много видел, чтоб делать вид, что это не так, - я сделал небольшую паузу, чтобы сменить тему, - Но речь не обо мне. Речь о тебе, Тимур. Не торопись с выводами — нужно научиться ждать и не делать глупостей. И до того момента, пока Саша не встал на работу, мы просидели в кухне, молча. Затем он отвез юношу домой к брату. А после этого вечером не вернулся. Его не появлялось дома два дня, ребята из моего клуба сказали, что к ним он не заезжал, как и к кому-либо из наших дорогих коллег, а в эконом-сегменте, к сожалению, - не уследишь. Но когда Саша вернулся, от него за километр несло чужим мужчиной, и возможно не одним - и мне кажется, что он даже не представлял, что в этот вечер я должен был сделать один выбор на всю свою жизнь: простить его, или уйти. Принять то, что возможно он никогда не сможет сорвать якорь по имени "Назар", или вернуться туда, где я оставил свой. Возможно, если бы я был ему женой, то закатил бы истерику со слезами в ванной, но ведь у нас совсем иные отношения. И ведь никто не обещал мне любви, между нами был только секс. Нет, мы не говорили об этом, но наше знакомство предполагало, что если на берегу не решили иначе, значит, дело в устранении первичной потребности. Всё это так стремительно произошло, что я и не заметил того, как из просто "нравится" он стал для меня чем-то большим. Я сидел на кровати и думал, у меня внезапно пропали все силы, их не хватало больше ни на что: ни раздеться, чтобы пойти к нему в душ, ни одеться и собрать сумку, чтоб уйти. Я просто сидел и думал, созерцая через дверной проем свет от желтого торшера в кухне. Саша выплыл из ванной комнаты грациозно, как сытый кот, покачивая краями полотенца, намотанного на бедрах, и, опускаясь на кровать рядом со мной, потерся носом о щеку. Теперь от него пахло по-домашнему, нашим общим гелем для душа с лемонграссом: - Даня, ты чего такой серьезный? Бросил меня там одного... Я и сам не понял, как взорвался от одной фразы, словно из меня выдернули чеку, подскочил с места и встал посреди комнаты, то и дело сжимая кулаки: - Ты это у меня спрашиваешь? Кто из нас шлялся неизвестно где две ночи подряд? - я впервые кричал на него, да нет, я вообще впервые хоть на кого-то кричал. - Я скучал, - и всё это с такой детской непосредственностью, что у меня защемило сердце от обиды и бессилия. - Это поэтому ты так торопился домой? Потому что скучал? - мне хотелось наброситься на него, и бить по лицу так долго, насколько хватит сил. Я не произносил этого вслух, но по его взгляду было понятно, что он слышит мои мысли. Саша чуть сгорбился, виновато опуская голову, размял рукой шею и снова посмотрел на меня: - Ударь. - С ума сошел? Я не имею привычки распускать руки. - Ударь. Я заслужил наказание, - он поднялся с места и подошел ко мне, беря за руку, - ты же хочешь этого. И я ударил. В скулу. Настолько сильно, насколько мог. В этот момент чаша весов перевесила в его пользу, каким бы не было наше совместное будущее: из глаз побежали горячие обжигающие слезы, а у него на щеке проявилась ссадина, я успел коснуться её, пока глаза вконец не застили чувства. Саша сжал меня крепко в объятьях, он не пытался утереть ручьев, бегущих к подбородку, а порывисто целовал и всё сильнее прижимал к себе, едва ли не до хруста в костях: - Я скучал. Ты один такой, - у него задрожал голос, - Зря ты всё это надумал, всю эту грязь. Я увидел его. Назара. Но пустота. Ничего не осталось, я сам себе не поверил. Мне казалось, что этого никогда не произойдет. Я попробовал других. И снова ничего. Ты один такой, слышишь? Он схватил моё лицо руками, прижался лбом, но я ничего не видел, ничего больше не мог слышать, то, что я чувствовал невозможно описать словами. Как же много разных "впервые" и "по-обычному" произошло у меня с этим мужчиной за какой-то месяц. Но в этот раз впервые у меня была Настоящая близость. Я отвечал на его поцелуи, пока земля не ушла из-под ног, пока мы не выпали в другую реальность, где тела и души сливаются в единое целое, пока как в песне не стало бесконечно-болезненно-мучительно необходимо раствориться в этом чувстве... Держаться за воздух, За острые звезды И там над Землёй Дышать им с тобой...* В эту ночь у нас не было секса, у нас была любовь. Мы не говорили о ней, мы ничего не меняли, но каждый из нас теперь знал правду, правду о том, как это, когда нет "я", а остается только "мы"... Сегодня католическое Рождество. После той осенней ночи мы ни разу не ругались, и, надеюсь, и впредь будем внимательны друг к другу. Впереди наш первый Новый год вместе. И я мечтаю лишь о том, чтоб мы приняли рождение нашей пусть и не первой, но искренней любви, перестав искать в ней отголоски прошлого. ________________________________________________ * "муха" - Санкт-Петербургская художественно-промышленная академия имени А. Л. Штиглица, в простонародье чаще именуемая Мухинским училищем или Мухой. * Сорок восемь стрелок на часах - строчка из песни "Красота" группы "Дом Кукол". * период застоя - период советской истории, наступающий после хрущевской оттепели. * Льдинки в глаз, в язык и в сердце - строчка из песни "Стеклянные цветы", группы * Мой милый мальчик, я близка с одним тобой... Мой милый мальчик, я жива одним тобой... - она шептала у виска - строчка из песни "Матрос" группы "Дети Пикассо" * Как песок сквозь пальцы - строчка из песни Би-2 "Песок сквозь пальцы" (спасибо, кэп!) * Держаться за воздух, за острые звёзды и там над Землёй дышать им с тобой - строчка из песни Би-2 "Держаться за воздух".